— Мастер Кантакузин ошибается, — с хохотом возразил ему Джустиниани, — султан оставил вам небольшую лазейку: вы можете остаться в городе и даже сохранить имущество, если разом, всем скопом уверуете в Аллаха и приметесь состригать друг у друга крайнюю плоть.
— Тогда он, чтобы отбросить всякие сомнения, пожелает своими глазами лицезреть ваши новообращенные мужские естества, — тут же подхватил Тревизано.
— А в качестве доказательства перемены веры потребует предъявить ему искомые кусочки кожи, — вторил ему Контарини.
— Это ж какая гора воздвигнется рядом с его шатром!
Император устало повёл головой.
— Соратники мои, сейчас не время для шуток и веселья.
Собрание медленно успокаивалось, лишь кое-где продолжали раздаваться взрывы смеха.
— Не гневайся, василевс, за столь несерьёзное отношение к ультиматуму, — возразил Феофил Палеолог. — Что может быть забавнее предложения отдать Константинополь без боя? Я думаю, что выражу общее мнение, сказав, что ни одно из выдвинутых нам условий не является приемлемым. Сдать город после стольких воинских побед придёт в голову лишь трусу или предателю. Веру же свою изменить даже под угрозой смерти не согласен никто. Грузить на корабли свои семьи и скарб? Но что может быть горше участи изгнанника, скитающегося по дальним странам и вызывающего презрение к себе жалобами на свою несчастливую судьбу? Если уж нам суждено умереть, мы умрем с оружием в руках и с высоко поднятой головой!
Речи остальных димархов и кондотьеров по смыслу мало отличались от сказанного протостратором. Все понимали, что выплата такой неправдоподобно огромной дани немыслима, никто так же не хотел одним махом перечеркнуть все усилия и потери, связанные с обороной города.
Составление ответного послания не заняло много времени.
«Если султан намерен жить с нами в мире, мы возблагодарим Всевышнего. Император и верный ему народ готовы оставить в его владении несправедливо отторгнутые у них земли и города. Столица ромеев готова также выплатить любую посильную дань, чтобы отвести от стен своих чужеземное войско. Но отдать султану сам город не во власти ни императора, ни преданного ему народа.
Общее решение таково: никто не будет щадить своей жизни и, если так суждено, охотнее примет смерть, чем изгнание и вечный позор».
В субботу вечером в ставке султана был созван большой совет. Шатер командующего армией переполнился военным людом. Воздух в помещении быстро загустел, пропитался запахами пота, кислой кожи и железа и вскоре стал затруднять для дыхание. Прогретые за день полотняные стены подобно полузатухшей печи продолжали излучать тепло, в открытую дверь порывы ветра затягивали пыль. Однако даже те, по чьим телам обильно струился пот, мало обращали внимания на духоту — жара была лишь одним из многочисленных и отнюдь не самым досаждаемым из неудобств походной жизни.
От самого входа до тронного возвышения слуги протянули ковровую дорожку, по обе стороны от которой восседали на тюках шерсти высшие чины Османской державы: великий визирь, западный и восточный бейлер-беи, вторые визири, дефтердар[12], кадиаскер[13], нитанджи[14], шейх-уль-ислам, рейс-уль-кюттаба[15], командующий корпусом янычар и начальник личной охраны султана. За их спинами выстроилась военная знать помельче рангом, от санджак-беев до тысяцких и командиров полков и отрядов.
Многие уже знали или догадывались о провале переговоров с царем Византии и потому, отчасти невольно, разделились на две большие неравные части. Меньшая половина, среди которой преобладала влиятельная верхушка старой османской знати, сплотилась вокруг Халиль-паши и обоих бейлер-беев; другая, более многочисленная, состоящая в основном из молодых и энергичных вельмож, обступила своих вождей, вторых визирей Саган-пашу и Махмуд-бея, приверженцев продолжения осады. Непримиримый противник визиря и его сторонников, главный евнух сераля, Шахабеддин, сидел у подножия трона и масляно щурил на лица советников узкие, заплывшие жиром глаза.
