Ее шутка помогла разрядить неловкую атмосферу, и вот мы уже были друзьями, разглядывающими причудливое наследие моего эксцентричного ворчливого деда.
– Огнестрел, кажется, настоящий, – заметил я, отсмеявшись.
– О да.
– Явно без лицензии.
– О да.
– В полицию позвонить, что ли?
– О да.
– Блин.
– О да, – улыбнулась Милена.
В этот момент внизу открылась дверь и раздался голос Вилмара, так что мы бросились предупреждать, что именно ждет его у дедушки в комнате. Присоединившись к нам, он уставился на заначку и долго смотрел.
– Мать-перемать. Твой дедушка был террористом?
– Скорее, хотел им стать, – ответил я. – Наверное. Надеюсь. Но в полицию позвоню.
– Может, сначала золото перепрячешь, чтобы его не забрали? – предложил он. Я тоже не доверял полиции, но Вилмар вырос в армянской семье: его воспитывали на историях о турецком геноциде, и в каждом вооруженном служителе закона он видел потенциального массового убийцу.
– Ну вот, я теперь волнуюсь. Лучше сложу все обратно и почитаю что-нибудь на эту тему.
– Это правильно, – сказала Милена.
– Не забудь про анонимайзер, – добавил Вилмар.
На следующий день я решил не искать подработку. Подумал, что наверстаю упущенное, когда разберусь с золотом. Цены на него постоянно скакали, в основном из-за бешеных криптовалютчиков и плавающей в нейтральных водах Флотилии, но монет было довольно много, и они явно чего-то да стоили.
Сначала меня разбудила Милена, собирающаяся на работу. Следом за ней ушел Вилмар – его девушка только вернулась со смены на заводе в Сакраменто, и они старались почаще видеться, – и я остался дома один. Поднявшись в туалет, понял, что уже одиннадцать, я голодный, а день наполовину упущен, поэтому позавтракал, выпил кофе, посидел немного в аналогах «Твиттера», которыми пользовались друзья, а потом отправился на поиски полноценного монитора с клавиатурой, чтобы заняться делом.
Я как раз гуглил, какие анонимайзеры все еще безопасны, когда в дверь позвонили. Камера видеонаблюдения продемонстрировала знакомые лица: пришли краснощекие старики, которых я видел то играющими в покер у деда на кухне, то раздающими листовки на пятничной ярмарке, где они щеголяли выцветшими кепками с любимым призывом вернуть Америке былое величие. Впрочем, их имен я так и не вспомнил.
В дверь вновь позвонили. Старики, переглянувшись, уставились в камеру. Один из них помахал ей рукой.
Я открыл дверь.
– Здрасьте, – сказал я.
– Привет, Брукс, – сказал худощавый мужчина с загорелым лицом, испещренным морщинами. Из них двоих он запомнился мне как самый добрый, но память всегда могла подводить. Он протянул руку.
– И вам того же. – Я пожал ее. Дедушкино поколение уважало рукопожатия. Он долго сжимал мою руку, и я представил, как микробы перепрыгивают из складок его ладони и находят новый дом на моей.
– Я Кеннет, – представился он. – Кен. Друг твоего дедушки.
– Знаю, – сказал я. – Помню.
– Соболезнуем, – сказал второй мужчина. Он был покрупнее – явно любил заглянуть в качалку, когда был помоложе. Его лысая голова блестела от пота. Сезон дождей кончился, оставив после себя адскую влажность. Я уже задыхался от жары.
– Заходите, – сказал я.
Они оставили галоши и зонтики у двери и прошли в прохладу дома, исходя паром.
– Соболезнуем насчет дедушки, – повторил лысый мужчина, протягивая руку. Я пожал ее. Ладонь была насквозь мокрая. Какая же гадость.
– Спасибо, – ответил я. – Проходите, сделаю вам кофе.
Они знали, где находится кухня, но все равно последовали за мной.
Я налил кофе – заметив, как они ухмыльнулись при виде кофемашины, будто обязательно было варить его вручную, – и мы сели за стол. Лысый мужчина представился (его звали Деррик), и они перешли к делу.
– Слышал насчет программы застройки? – спросил Кеннет.
Я не просто слышал – я лично писал в совет письма в ее поддержку. Что угодно, лишь бы уплотнить застройку Бербанка. Как только народа станет побольше, автобусы заменят скоростными трамваями. Дедушкины друзья, разумеется, не обрадуются – их нововведения бесили.
– Да? – полувопросительно откликнулся я, чтобы не раскрывать карты сразу.
– Проблема в том, – сказал Деррик, – что наш район попадает под реконструкцию. И не просто район, а конкретно эта улица. Снесут все дома, все до единого, и твой тоже, а потом построят многоэтажки. Парковки тоже не будет – вместо этого оставят только общественный транспорт.
Инстинкт самосохранения подсказывал, что открыто лучше не радоваться.
– Старых хозяев давно уже нет, – продолжил Кеннет. – Во всем районе остались одни только мажоры да хипстеры, а им плевать на город, его историю.
Все это я слышал неоднократно. Друзья дедушки представляли собой воинствующую часть исторического общества Бербанка, и их послушать – так Бербанк был знаменит сражениями времен революции, а не съемками «Отец знает лучше».
– Суть в том, – снова вступил Деррик, – что если хоть один домовладелец откажется продавать землю, мы сделаем из него мученика, у которого отбирают семейный дом, чтобы построить бесполезный для Бербанка район. Мы их раздавим. А ты сохранишь дом детства и родную улицу.
