Оглушительно вздыхающие бабы, все как одна прикрывающие рты платками, проводили его любопытными взглядами.
Данилу всегда было интересно – зачем они это делают? Зачем закрывают рот платком? Ну, отёр глаза от горькой слезы и положил платок в карман. Чего с ним носится? Тем более и слёз ни у одной не было видно.
Мужики стояли на самом краю берега, устремив глаза на воду, застланную ярко-зелёным покрывалом ряски. В тёмном оконце покачивалось тело женщины.
Плечи, ягодицы и пятки её, выступали из воды светлыми пятнами. На затылке, в волосах, застряла жёлтая кувшинка. Некогда белая рубаха – позеленела.
Было в этой картине что-то безнадежно-тоскливое. Между утопленницей и людьми на берегу легла невидимая черта. Точно она и не была никогда человеком. Данил тоже почувствовал её отчуждённость и недосягаемость, понимая, что это спасительное человеческое свойство, заложенное природой – глупая надежда на собственное бессмертие.
Грустные мысли Данила прервал появившийся на берегу участковый. Он взволнованно расспрашивал сбившихся в кучку женщин. Те отчаянно охали и качали головами.
Завидев Данила, Василий нахмурил лоб. Подошёл к нему быстрым шагом и ловко оттеснил от толпы.
– Сдаётся мне, Данила, дело рук Эммы Францевны, – возбуждённо начал он, забыв поздороваться.
Данил молча поиграл желваками и, нехорошо улыбнувшись, тихо проговорил сквозь зубы:
– Правду, что ль говорят? – замялся он, не зная, как задать пристойно непристойный вопрос.
Отведя глаза в сторону, Василий пришёл ему на помощь:
– Правду, Данила, – сказал он, краснея, и тут же добавил, – баба она не плохая была. Мужик вот только пил да бил её постоянно. Она и бегала ко мне, чтоб заступился, – он печально посмотрел куда-то вдаль и тяжело вздохнул, – вот и добегалась. Одно только радует – пацан у неё уже взрослый. – Он спохватился, словно вспомнил только что, глаза забегали. – Я с мужиком её разговаривал. Говорит, бабу косматую возле конопривязи видал. Как раз перед смертью Любы. Вроде не здешняя. Не иначе, как Эмма Ивановна за старое взялась. Между бабами давно слушок прошёл, что мы с Любой… Вот она её и… – Он не успел договорить. На берегу, с треском ломая вербы, остановились два уазика. – Опера приехали, – сказал Василий суетливо и, хлопнув Данила по плечу, пошёл им навстречу, понурив голову.
Собираясь в дорогу, Данил положил на дно вещевого мешка иконку с Божьей матерью. Накрыл её льняным полотенцем, сверху положил сменное бельё, печатку хозяйственного мыла, щётку да зубной порошок. «Что же ещё взять»? – ломал он голову, но на ум, как назло, ничего не шло. Он присел на топчан и нервно закурил.
В окно тихо постучали.
– Заходил я к бабке Нюре, – начал с порога участковый. – Она со мной согласна. Ведьма её утопила, – он беспокойно скользнул глазами по вещевому мешку, но спросить постеснялся. Данил тоже опустил эту деталь. – Так вот, – продолжил Василий, не дождавшись объяснений, – говорит, чтобы забыла ведьма о своей жажде мести, нужно с её головы волосы остричь и край исподней рубахи ими обметать.
Данил недоверчиво развёл руками:
– Разве ж даст она нам волосы свои стричь?
– А кто её спрашивать будет? – запальчиво вскричал участковый.
Данил неожиданно сорвался с места и бросился на улицу. Василий побежал за ним следом, недоумённо пожимая плечами.
– Я вот что вспомнил, – пробормотал он, кружась вокруг колодца. – Когда я её в колодце утопить хотел, она косматой головой о доски тёрлась. Может, в них её волосы застряли?
Он упал на колени и пополз, внимательно рассматривая каждый сантиметр в том месте, где ведьма висела вниз головой. Небольшой пучок чёрных волос застрял в щепке. Он вытянул его осторожно и показал на ладони.
Участковый несказанно обрадовался:
– Молодец, Данила, голова ещё шарит!
– Что я, подвиг какой совершил? – буркнул он в ответ на похвалу. – Любой дурак догадался бы, где искать.
Они поделили между собой волосы, постояли немного, каждый думая о своём и разошлись по домам.
Непослушными грубыми руками, Данил вдел-таки несколько волосинок в ушко иглы. Прошить ими край рубахи было не просто. Волосы, наперекор стараниям, рвались и путались. Как попало, но он всё же умудрился обметать ими рубашку. Защитит или нет волосяной шов от ведьмы, Данил не знал, в одном был твёрдо уверен – продержится он до первой стирки.
Спать ложиться не стал. Боялся в такую рань не подняться.
До отъезда оставались считанные часы. Он заранее позаботился обо всём: отвёл Скотину на усадьбу Тимофеевых, досками крест-накрест заколотил окна, повесил амбарный замок на погреб. К немалой радости Данила в нём, с недавних пор, на затянутых плесенью плахах хоронились банки с солёными огурцами и помидорами, квашеная капуста в кадушке и грузди под гнётом. Теперь он не находил себе места, слоняясь в потёмках по избе взад и вперёд в ожидании назначенного времени.
