Я кивнула. Мне показали направление и на бумажке написали человека, к которому надо обратиться. Чёрт! Я курса с первого, а то и раньше мечтала, что однажды войду в башню, и мне напишут человека, который меня возьмёт. Но каждый раз, как я оказывалась у дверей башни, они были закрыты для меня. Помню, наш опальный Правдин сказал как-то «Двери башни откроются тогда, когда вы будете к этому готовы». Два раза в неделю я исправно приходила к дверям. Я мечтала видеть город с самой высокой его точки. Я мечтала говорить так, чтобы меня мог слышать каждый. Я ещё не знала, что и как буду говорить, но была уверена, что в этом моё призвание. Но чёртовы двери всё не открывались, и я разуверилась, что там, за ними кто-то есть, и, тем более, могу оказаться я.
Я шла по крутой извилистой лестнице наверх. Её перила и ступеньки были очень красивыми. Перилла резные, украшенные позолотой и камнями. Ступеньки частые маленькие из мрамора. На лестницу было приятно смотреть снизу, но подниматься по ней было одним мучением, ибо и ступеньки и перилла были абсолютно нефункциональными. На мраморе ноги скользили так, что, казалось, сейчас ты рухнешь вниз. В этих, слишком частых ступеньках, ноги просто путались. За перилла держаться было невозможно. Когда ты хватаешься за них, тебе кажется, что хрупкое ограждение рухнет. От чего ещё страшнее идти. Кроме того, перилла имели так много декоративных иголочек, выступов и изгибов, что держаться было не за что. Мне надо было наверх. И сейчас уже не имело значение, есть Амо или нет. Мне надо было наверх и надо было не упасть, иначе придётся горько признаться себе, что ты ничтожество и плестись обратно.
Благо, на лестнице меня догнала женщина.
– Вы к кому? – спросила она.
– Мне нужна женщина по имени Лада. Фамилию не запомнила.
– Это я. Ты практикантка?
– Да.
Лада взяла меня под руку.
– Тут очень легко полететь. Будь осторожна.
Лада шла уверено. Она была каким-то редактором на башне. Я же ступала робко, из-за чего задерживала не только себя, но и её.
– Как тебя зовут? – спросила она.
– Фрида.
– Как «свобода» по-английски. Что ж, хорошо, если так. На каком ты курсе?
– На четвёртом.
– Неплохо.
Лада отпустила мою руку, я жутко испугалась. Я хотела схватиться за неё, но приличия и гордость не позволили.
– Зачем ты здесь? – спросила Лада.
– Я хочу, чтобы меня узнавали на улице.
Ступенька подо мной провалилась. Я стала махать руками, пытаясь схватиться за воздух. И в какой-то момент у меня это получилось. Я устояла. Я заметила, что Лада стоит ступеньками тремя выше. Она это сделала специально. И, наверное, хихикает внутри. Однако её добрые голубые глаза говорили об ином.
– Нет, ты сюда не за тем, чтобы тебя все узнавали, – сказала она.
– Вы это нарочно сделали? Зачем?
– Башня – это отбор. Я могла бы убить на тебя кучу времени, а выхлоп нулевой. Если ты устояла, ты должна быть здесь.
Я ожидала, что она подаст мне руку, но этого не произошло. Я продолжала карабкаться сама.
– Ты не упадёшь, – сказала Лада.
И после этих слов ступеньки, как будто стали шире и не такими скользкими. Мы вошли в кабинет. Меня усадили перед огромным окном. Лада дала мне лупу.
– Если что-то не понимаешь, смотри в неё, – сказала она.
– Что мне говорить нельзя?
– Ты можешь говорить всё, кроме неправды. Если соврёшь, кто-нибудь обязательно подаст в суд.
– А если я сама не знаю, правда ли это?
– На твой выбор. Если хочешь – можешь рискнуть.
Лада сказала, что теоретически мня, за то, что я говорю, могут убить, но такое бывает крайне редко. Иногда будут просить что-то говорить за деньги. В таком случае я должна вывешивать значок «р» и тогда в случае, если я сказала неправду, ответственность будет лежать на том, кто заплатил.
Для меня это было и сложно и прекрасно одновременно. Оказалось, что говорить вот так, понимая, что на тебя смотрит полгорода (и, тем более, могут подать в суд, боже упаси!) гораздо сложнее, чем говорить с подружкой. Но я начала. Я увидела, что в музее проходит выставка, и тут же рассказала про неё. Потом увидела, что двое влюблённых сорвались из окна и разбились о камни. Потом увидела, что губернатор ворует. Воровал он очень странно. Сначала переводил деньги на какие-то фирмы, потом эти фирмы переводили ему. Мне стало неловко, что я это увидела. Я не знала, как об этом рассказать, потому что если человек ворует, он должен подойти, украсть и убежать, а он это делал слишком умно. Я ничего говорить не стала. Перекинулась на премьеру в театре. Премьера была так себе, но мне было неприятно размазывать чей-то труд, и я просто отметила положительные моменты.
Когда я рассказывала о кошатнице, которая разместила в свое домике 128! кошек, вбежала Лада.
– Молодец, неплохо для начала, – сказала она.
Она села на моё место и разрешила мне посмотреть, как она работает.
