– Не смейте этого делать, мы все сдохнем, – кричал он.
– Конечно сдохнем, если ты не заткнёшься, – отвечали ему.
Я тоже хотела, чтобы Амо заткнулся. Да, они шли к пропасти. Да, они сейчас все покалечатся. Но если он не заткнётся, его сожрут. И у него не будет вообще никаких шансов.
– Я уже разбивался. Ходить по небу – это не картошку отбирать. Это тонкая штука.
Гидра остановилась и взяла в руки сухое, обожженное дерево.
– Кто не хочет гулять по небу, поднимите руки, – сказала Гидра.
Какой-то дурак, видимо из тех, которым Гидра снесла мозг, поднял руку. Гидра выколола деревом этого человека. Все услышали, как треснул его сосуд. Мой огонёк за толстым слоем обожженной глины и огромной трещиной замер. А вдруг это был Амо? Нет, конечно, он не сумасшедший. Но вдруг это он? Плевать на Виту, плевать на всех друзей и родственников. На него не плевать. Если это он, я зря осталась существовать.
– Гулять по небу должны хотеть все, иначе мы умрём, – подытожила Гидра.
Теперь больше никто не кричал о своём нежелании полететь с обрыва. Все радостно завопили, что сейчас пойдут по небу. Только вот эта радость была притворная. Знаете, всё равно, что кричать «За здоровье» на Дне рожденье начальника, который лишил тебя премии. Это было желание, о котором кричали дрожащим неловким голосом.
А я хотела только одного – пусть Амо перемолотит, пусть у него вырвет руки-ноги. Не важно. Но только пусть его сосуд не лопнет. В Гидре или вне её. Красивый или безобразный, пусть он останется жив.
И тут произошло чудо. Чудо, которого никто не ожидал и не мог предсказать. Гидра прыгнула с обрыва и… рассыпалась. Судя по воплям, многих передавило насмерть. Причём, как я поняла, не важно, где они находились, передавило и верхи, и низы, и середину. Я слышала стоны… В этой чудовищной горе человеческого материала погасла навсегда половина нашего города. Хотя нет. На самом деле больше – половина страны. Но до страны мне дело не было. Главное не стало многих, кого я знала и любила. А я тут лежу – голова в одном углу, рука – в другом и даже не знаю – кого… Кого я больше никогда не увижу.
Это страшное чудовище, которое сожрало Ботану прямо на моих глазах. А ведь Ботана хорошая девка была. Вернее, не хорошая. Правильная. Она всё делала правильно. Всегда. Это чудовище сожрало Ботану. В пыль разнесло Ладу. Мою лучшую подругу, которой я не подала руки, за что не прощу себя никогда. Разрушило Владивосток, мой дом, мою жизнь, меня… Оно наконец-то развалилось. Его больше нет.
Вита как-то сказала: «Выжить может только то, что жизнеспособно. Если кто-то умер, он был нежизнеспособен». Гидра умерла, потому что изначально была нежизнеспособна. С другой стороны, рано или поздно умирают все.
Я смотрела на небо. Оно было точь-в-точь такое же, как тогда, когда я читала книжку про троллей на дереве. Такие же пухлые белые облака быстро проплывали по нему. Такое красиво небо во Владивостоке можно было увидеть только два раза в жизни. И оба этих раза я его видела. Это месячная норма осадков у нас выпадает пять раз на зиму. Это тайфуны, затапливающие весь город, бывают три раза за лето. А классическое, безупречное небо давно стало феноменом.
Я услышала вдали звуки аккордеона. Какой-то дед громко орал на всю улицу частушки. Мне казалось, они давно умерли. Как права человека, как свобода слова, как надежда на благополучие. Но они откуда-то воскресли. Как будто Гидра, разбившись, запустила машину времени. Как будто меня укачало на том дереве, и я задремала, а теперь очнулась от этого жуткого сна.
Но нет. Моя голова по-прежнему лежала в одном углу, а правая рука в другом. Я попыталась ей пошевелить. У меня получилось. Значит, я затвердела не полностью. Значит, я просто стала жёстче и грубей, но я не утратила до конца эту прелесть – двигаться, чувствовать, значить что-то. Знаете, чтобы обжечь кружку, её надо поместить в горячую печь надолго в безумную температуру. Я не кружка. Как я, такая большая, могла затвердеть от какого-то незначительного пожарчика?
Я шевелила правой рукой до тех пор, пока она ни смогла ползти. Она доползла до локтя, взяла его и поволокла ко мне. В этом мире, где люди умеют сжирать друг друга заживо, тебе не на кого надеяться, когда ты разбился. Сумеешь собрать себя по кусочкам… читай Виту. Я всегда была жизнеспособной и теперь лапками к верху лежать не собиралась.
Я не знаю, сколько я собирала себя. Может, неделю, а может два часа, которые показались неделей. Когда моя правая рука приволокла голову, я решила отдохнуть и закрыла глаза. Моя дверь распахнулась. Вошла Вита.
Её лицо было смазано. Двигалась она на ощупь. От той кипящей всеми эмоциями за раз девчонки с цветами в волосах в салатовых или красных платьях ничего не осталось. Вита состояла из углов, проплешин и резких, полурефлекторных движений. Её руки и ноги то и дело быстро сгибались и разгибались. Не знаю, как это называется, тик?
