Потом, когда мы списывали с доски правило, слышу – она о чем-то с «Женюрочкой» беседует; начало-то я прозевала, а как услышала свою фамилию, ну, сейчас же у меня и ушки на макушке.
– …un coeur excellent et extrémement intelligente»[119], – говорит Линдочка.
Я чувствую, уши у меня краснеют, щеки, даже глазам жарко делается; нагнулась над тетрадкой и ну клякспапиром правило тереть. А приятно так!
Нам в тот день в гимназии за завтраком такие соленые телячьи котлеты дали, что я потом как утка пила, и все еще пить хотелось. Раз пять под кран бегала, хотя это у нас, собственно говоря, запрещено: в Неве вода ведь сырая, а нам позволяют только кипяченую пить, либо чай; но за чай без сахару покорно благодарю, кипяченая же вода всегда какая-то тепловатая и препротивная, а под краном вкусная, холодная; но главное, что пить-то ее очень весело. Кружек гимназических мы для этого никогда не употребляем, больно вид у них облезлый да подозрительный, а просто откроешь кран, рот подставишь и пьешь. Ну, понятно, не без того, чтобы кто-нибудь подтолкнул, а тогда не только ртом, но и ушами напьешься, вот это-то и весело! Я однажды одной «шестушке» так угодила, что ей вода чуть не до самого пояса за шиворот налилась!
Сегодня уж и на урок позвонили, я еще последний раз допивать бегала, и, чувствую, еще пить хочу. Делать нечего, взяла кружку, вымыла хорошенько, налила полную, да с собой в класс и взяла, а там в парту поставила.
Урок – арифметика.
«Индеец» по очереди учениц к доске вызывает деление на баллы делать. Ну, этого я не боюсь, наловчилась уж теперь; Люба деление тоже хорошо понимает, так что мы на доску не особенно смотрим, у нас дело получше есть. Принесла Люба много конфет, знаете, карамель-тянучка называются? – они очень вкусные, мы себе их тихонько и уплетаем.
По-моему, за уроком все как-то особенно вкусным кажется, я тогда все решительно могу съесть, даже что и не очень люблю. И весело, и страшно, особенно сидя как я, чуть не под самым носом у учительницы.
«Женюрочки» нет, она ведь часто куда-то испаряется. Съели мы все свои конфеты дочиста, а тут Люба и шепчет:
– Беда, Муся, пить до смерти хочу, а ведь «Индеец» выйти не пустит.
– И я, – говорю, – хочу, а только беды тут никакой нет – нагнись и пей, а потом я.
А Люба-то не знала, что у меня водяные запасы имеются.
Посмотрели – «Краснокожка», спокойно отвернувшись, сидит: все обстоит благополучно. Люба нагнулась и отпила с четверть стакана. Потом я под стол полезла, да только бог его знает, как это приключилось, – противная кружка выскользнула у меня из руки и перевернулась в парту!
Сперва слышу кап… кап… кап… на пол, а потом уж и целой струйкой побежало. Люба, конечно, готова, киснет со смеху. Что тут делать? А уж лужица порядочная. Одно остается – лезть под скамейку. Лезу. Только я туда юркнула, подол юбки приподняла и изнанкой пол вытираю, «Краснокожка» поворачивается.
– Вы что там под столом делаете?
Как она спросила, я живо платок носовой, тоже мокрый, которым я парту вытирала, а теперь в руке держала, шлеп на пол, а подолом все тру. Слава богу, сухо, только пятно небольшое осталось.
– Я, – говорю, – Вера Андреевна, носовой платок к вашему подножию уронила.
Все как фыркнут, даже «Индеец» засмеялся.
– Да что я, гора, что ли, что вы к моему подножию падаете? Ведь это только про горы так выражаются.
Я в это время уже встала, смешно мне, но я делаю святые глаза и говорю:
– А я думала и про людей так говорят, есть ведь даже и в молитве «подножие всякого врага и супостата.
– Да, но я не враг и не супостат, и говорим-то мы не по-славянски, а по-русски. Садитесь на место и старайтесь никуда ничего не ронять.
– Говорит, не супостат, – шепчу я Любе, – то есть самая настоящая краснокожая супостатка.
Люба вся трясется и не может удержаться от хохота, а ведь вы знаете, как это заразительно, я тоже фыркаю, за нами остальные, но «супостатка» начинает злиться.
– Пожалуйста, перестать. Терпеть не могу этого бессмысленного хохота; знаете русскую пословицу: смех без причины…
Ну, уж коли это без причины, так неизвестно чему и смеяться.
Кончилась вся эта история тем, что меня для усмирения к доске вызвали. Уж как она меня ни пытала, и так, и сяк, – то есть без единой запиночки я ей ответила; должен-таки был «Индеец» двенадцать поставить.
Отлично! Гривенник заработала, а лишний гривенник никогда не лишний.
Да, чуть-чуть не забыла. История-то у нас на днях какая приключилась, опять раскрасавица наша Зубова отличилась. Мало того что с книжки списывает да девятки за поведение получает, она уже теперь сама дневник себе подписывать стала.
Евгения Васильевна несколько дней все требовала, чтобы она ей показала подпись за прошлую неделю; та все: забыла да забыла. Наконец «Женюрка» объявила, что, если она еще раз забудет, то ее родителям не забудут по городской почте письмо послать. Струсила та. Приходит, говорит – подписано.
– Слава богу, давно пора, – отвечает Евгения Васильевна, – покажите!
Та подает. Евгения Васильевна открывает, смотрит:
– Это кто же, мама подписывала?
Зубова красная как рак.
– Да, мама.
