«Что за глупый смех?» – разозлилась Армяшка и живо так обернулась лицом к классу. А я себе преспокойно сидела, руку с человечком локтем подперла, чтобы всем видно было, а тут, как она вдруг повернулась, что мне делать? Я скорее невинную физиономию скорчила и ну сморкаться, благо платок около самого носа был… Фи!.. Не дай бог никому так высморкаться!.. Ведь на ладони-то моей приходились полы халатика, а они впопыхах и распахнулись… Вот гадость!.. И ведь есть же люди, которые обходятся без носовых платков!..
По счастью, урок скоро кончился и мы с Любой стрелой помчались в уборную: я отмываться, а она за компанию. Вдруг – бух! Не могли остановиться и с размаху влетели прямо во что-то мягкое – головами в живот учителя истории. А учитель этот милый-милый, толстый-толстый. Мы сконфузились, даже извиниться не сообразили и полетели дальше. Нам-то ничего, не больно, мы в мягкое попали, а ему-то каково? Головы-то наши твердые.
А ведь это, может быть, опасно?.. У одной знакомой барышни от ушиба рак сделался. Вдруг у него рак сделается? Нет – два рака, ведь его две головы ударили. Бедный милый толстяк! Он, говорят, такой славный, его все в старших классах любят.
Кажется, он-то и показывает в физическом кабинете такие интересные опыты из истории… Впрочем, наверно не знаю. А что, собственно, можно из истории на опытах показать? Ведь не войны же. Ведь не дерется же он с ученицами? Интересно. Надо старших спросить.
А беда-то все-таки над моей бедной головушкой стряслась.
Последний урок русский. Входит «Барбос», а выучить-то задано было стихотворение «Ты знаешь край, где все обилием дышит». Стихотворение чудное, если б я только вспомнила про него, непременно выучила бы, но это – если бы вспомнила, а я…
Вызывают Зернову. Она, конечно, на совесть ответила, как и полагается первой ученице. Потом Бек. Та хоть не первая, а знала назубок. Потом вдруг – вот тебе и раз! – Старобельскую. У меня душа в пятки ушла, ведь я ни единого раза не читала, только вот сейчас Зернову да Бек прослушала. Нечего делать, подхожу к столу, начинаю:
«Малороссия, стихотворение Алексея Толстого». И пошла-пошла плести.
Стихотворение-то я все до конца сказала, но слов в нем кажется больше моих собственных оказалось, чем толстовских; Барбоска меня несколько раз поправляла, а обыкновенно что-что, а уж стихи да басни я всегда с шиком отрапортую.
– Не важно, – говорит. – Что ж это вы так плохо знаете.
Хитрый Барбос, что выдумал: не учивши, да еще хорошо знать; слава богу, что и так старахтила… то есть ответила…
Я молчу, а Барбос опять:
– Отчего же вы не знаете, а?
Вот чудачка!
– Да потому – говорю, – что я не учила.
– Как не учили? Совсем?
– Совсем, даже не читала.
Барбос глаза вытаращил.
– Красиво, нечего сказать. Понадеялась, что помнит, и не дала себе даже труда повторить. Очень стыдно.
Тут уж я глаза вытаращила:
– Что повторить? Да я никогда в жизни этого не учила.
– Так почему ж вы все-таки знаете?
(Как почему? – нет, положительно Барбосина ума решилась и самых простых вещей не понимает. Что ж она, проспала, что ли, как Юля с Зерновой старались?)
– Да ведь Бек и Зернова сейчас отвечали, ну, я и слышала, оттого и знаю.
– И это вы всегда таким способом уроки учите? – спрашивает учительница.
– Нет, – говорю, – обыкновенно я дома учу, а вчера некогда было.
– Как некогда? А что ж вы делали?
– «Дети Солнцевых» читала.
– Как? И ваша мама позволяет вам читать посторонние книжки прежде, чем вы окончите уроки?
Нет, Барбосина-то того, швах! Все что-то неразумное сегодня плетет; она, кажется, думает, что моя мамуся совсем глупая.
– Конечно, нет, – говорю, – никогда не позволяет, а только вчера запрещать некому было, мама уехала, а я на одну только минутку взяла книгу посмотреть, да так интересно…
– Что, и про уроки забыли? – подсказывает Барбос.
То есть – совсем забыла, так до половины одиннадцатого и просидела.
– Все это прекрасно, – говорит, – а только это не хорошо, больше восьми поставить не могу, – и, о ужас! – в журнале, в клеточке против моей фамилии, красуется жирная восьмерка.
Никогда, никогда еще такого срама со мной не случалось! Ну, как я мамочке скажу? Из-за Барбоса, да еще за стихи – восемь! И подкузьмили же меня «Дети Солнцевых»!
Не особенно мамочка обрадовалась этому еще небывалому украшению в моем дневнике и по головке меня не погладила, когда я ей принуждена была рассказать, как накануне вечер просела.
Правда, стыдно. Нет, уж больше этого не случится никогда, будет! Баста!
Чуть не забыла: к нам новенькая поступает на место Зубовой, которую выключили.
