В субботу вечером я упросила мамусю повезти меня к тете Лидуше, уж я сто лет у нее не была. Папочка с мамочкой хитрые, частенько себе туда «винтить» отправляются, а меня небось не берут. До винта-то я, положим, охотница не большая – ужасно надо себе голову сушить! И смотреть-то жаль на этих несчастных винтеров: думают-думают, трут себе лбы, точно мозги массажируют (Как будто не так говорят? Ну да ладно, сойдет!). И что за удовольствие? Ну, а пойти у тети Лидуши на все посмотреть, все перетрогать, до этого я страшная охотница. Мамуся-то не очень одобряет, когда я в ее комнате хозяйничаю, но тетя Лидуша все позволяет.
А квартирка у нее как игрушечка, веселая, уютная, маленькая, страшно люблю маленькие комнатки!
Вот мы с мамочкой пошли туда и Ральфика прихватили – ведь он им тоже немножко родственник, потому не будь Леонида Георгиевича, так и он бы на свет не явился, то есть явиться-то, пожалуй, явился бы, но не был бы членом нашей семьи; значит, Л. Г. ему вроде крестненького или приемного папаши. Вот и надо в нем «родственные чувства» поддерживать» (это любимое выражение тети Лидуши).
Нам, конечно, были очень рады, и тетя сейчас же снарядила Леонида Георгиевича за меренгами и виноградом, которые я страшно люблю. Кондитерская у них под боком, фруктовый магазин тоже – на чудном месте квартира! – так что он мигом туда слетал.
Уселись мы рядком вокруг Selbstkocher̓a и беседовали. Уютно так, хорошо! Тут и одного интересного-преинтересного вопроса коснулись: дело в том, что в пятницу мое рождение – событие немалой важности, а они видно не знают, что мне подарить, вот, хитрецы, ловко так и выспрашивают; я тоже, ловко так, будто ничевусеньки не понимаю, и стала им объяснять, что у нас в гимназии у всякой девочки альбом для стихов есть, куда и ученицы, и учительницы, все что-нибудь пишут, а у меня, мол, нет. Поняли, преотлично поняли, многозначительно так переглянулись. Будет альбом.
А меренги какие дивные были, пальчики оближешь! Даже Ральф себе лапу облизал; правда, это не «витц». Дома у нас мой черномазик за чаем всегда на отдельном стуле около меня восседает, ну, и тут затребовал, не успокоился, пока его к столу не пододвинули. Ем я, а он умильно так на крем смотрит, голову скривил, глаза скосил, почмокивает и облизывается, а передними лапами на стуле перебирает и даже немного подвизгивает от нетерпения. Он в этом отношении совсем в меня: крем, шоколад и ореховую халву обожает. Ну, как отказать! Дала ему большой кусок с кремом, да он, дурень, половину себе на лапу и уронил. Ничего, чистенько потом вылизал.
Попили мы, поели, поболтали, да в половине десятого уже и дома были.
В воскресенье я утром раненько уроки выучила, потому что днем должны были прийти Люба и Володя, а он нас снять обещал, до сих пор все еще не приходилось.
Прилетел, как всегда, веселый, сияющий, только около левого глаза здоровеннейший синяк, или скорее даже желтяк, с лиловыми разводами, – последний крик моды такое сочетание цветов, уверяет он.
– Это ж, – говорю, – кто тебя так благословил?
– Пострадал, Мурка, невинно пострадал из-за хлеба насущного, во время избиения младенцев.
– Это еще что за избиение?
– А видишь ли, у нас такой устав военный существует, чтобы новичкам, значит, горбушек и не нюхать, – это, мол, только для старослужащих.
– Что ты там еще врешь?
– Ел боб, не вру!
– Что это за «ел боб» такой?
– А это, видишь ли, потому, что божиться грешно, говорят, Бога всуе поминать, ну, а «ел боб» сказать – какой же грех? – а все равно клятва: соврать, значит, не моги.
– Ну, ладно, а синяк-то все-таки откуда?
– Говорю, невинно пострадал. Прихожу вчера в столовую, а на моем приборе горбушка лежит, пузыристая такая, как губка, не от нижней корки – та все одно, что подметка, – а верхняя (Володя даже при одном воспоминании облизнулся). И ведь знаю, придут «старики», отымут. Я ее живо цап – да в карман, только откусил, сколько в рот влезло. Не успел еще и разжевать толком, как уж вся гурьба и нахлынула. Они как придут, сейчас первым долгом розыск горбушек. И тут то же самое:
– Красногорский, а твой хлеб где? – кричит самый наш верзила и горлан Дубов. Я и ответить не успел, а он:
– А жуешь что? А? Краюхи утаивать? Старших обжуливать? Эй, братцы, вытряхнуть из него горбушку!
– И вытряхнули?
– Вытряхнули, да еще как! Вот и орденом сим за отличие снабдили, – докончил он, показывая на «последний крик моды».
Весело же там у них! Я бы всегда битая ходила, потому горбушки, да еще такие пузыристые, до смерти люблю.
В ожидании Любы мы пошли в мою комнату, то есть Володя пошел, а меня мамочка позвала примерять платье, которое портниха принесла.
Возвращаюсь, смотрю. – Володя что-то кончает писать и с шиком расчеркивается. О ужас! – альбом Ермолаевой, который она дала мне, чтобы я ей что-нибудь на память написала!
– Ты что там царапаешь?
– Да уж очень чувствительные все вещи у этой девицы понаписаны, вот например:
