Душедрательно!.. Сногсшибательно! Ел-боб, я умилен!.. Мурка, Мурка, неужто ты ничего еще глупее не выдумала?»
Вот противный, вот бездушный, смеет смеяться над такими дивными стихами!
Я ему отвечаю одним только словом:
– Дурак!
– Рад стараться, ваше превосходительство!
Даже не рассердился, урод.
– Знаешь, Муська, я так тронут, так умилен, что не мог воздержаться, и в порыве восторга тоже написал сей неведомой девице разумный совет, как быть счастливой, слушай:
– Небось пишете, пишете, а нет, чтобы разумный, истинно дружеский совет подруге дать. Коли она этим недовольна будет, уж не знаю, чем ей и угодить.
Вот противный мальчишка! Вот чучело! Но надо ему отдать справедливость, смешное чучело.
Я злюсь, но начинаю хохотать, а за моей спиной тоже кто-то заливается-хохочет; это Люба незаметно вошла – мы за своими литературными разговорами и звонка не слышали.
– А! – воскликнул Володя, низко раскланиваясь. – Честь имею кланяться.
– Здравствуйте, – говорит Люба.
– А осмеливаюсь спросить о дражайшем здравии и благоденствии m-lle Армяш-де-Терракот? – продолжает он балаганить.
– Здорова и вам кланяется, – отвечает Люба.
– Тронут… двинут… могу сказать – опрокинут, – и, перекувырнувшись ногами кверху, Володя падает на пол.
Тут в дело вмешался Ральфик, примчавшийся как угорелый на этот шум. Володькины ноги дрыгали еще в воздухе, как он, подпрыгнув, ловко вцепился в края его «пьедесталов» и казенному имуществу грозила крутая беда.
Ну, нахохотались же мы и надурачились, что называется, вволю, пока не вспомнили про фотографию; чуть-чуть опять не забыли!
Володя сделал несколько снимков в разных позах: и нас с Любой вдвоем, и с Ральфом втроем, и порознь всех троих. Увидим, удачно ли выйдет. С ними еще что-то нужно делать, проявлять как-то, и то еще не сразу верно получится, а сперва на стекле все будет вверх ногами. Ну, да это глупости, посмотреть все-таки можно: только перевернуть пластинку – и ноги окажутся внизу, а голова там, где ей полагается.
После обеда Володя скоро сократился вместе с дядей Колей, который тоже у нас обедал. Бедный дядя мой что-то притих, кажется у него на душе кошки скребут; мамуся говорила, что, быть может, его скоро возьмут на войну, тогда ему придется уехать и оставить Володю одного. Конечно, он не трусит и противных япошек с радостью поколотит, но мамуся говорила, что он страшно огорчен разлукой с Володей. Подумайте только, ведь у бедного дяди умерла жена и его первый старший сын Саша, один только единственный Володя и остался, еще бы душа не болела! Бедный дядюшка! Мне так за него грустно сделалось, что и дурачиться охота пропала; уселись мы с Любой тихо и чинно в моей комнате на диванчик и стали беседовать.
Люблю я свою комнатку – маленькая, уютная, особенно когда фонарик зажгут, – он такой голубовато-зеленый, аквамариновый, и свет от него мягкий, точно лунные лучи, – а вы ведь знаете, как я луну люблю; при ней все точно в сказке, такое таинственное и будто колышется; красиво. А на душе и хорошо, и чуть-чуть жутко!
И припомнилась мне настоящая луна, которая это лето так славно светила нам в лесу, когда мы елку устраивали. Припомнила и стала Любе рассказывать и про это, и про все вообще. Вспомнила своего доброго, славного «рыцаря» Митю, своего милого «пеклеванного» мальчика, как он всегда угождал мне, как любил меня. Рассказала Любе и про шишку, которую я себе набила, и как Митя ею огорчен был и, чтобы хоть сколько-нибудь меня утешить, ежедневно таскал мне «миньон» от своей тетки, и как она застала его и назвала вором. Бедный, бедный мальчик, такой честный, такой правдивый и вдруг – «вор», и это из-за меня! Сказала я ей, как он просил меня выйти за него замуж, и я обещала, потому что он так плакал, так плакал и иначе никогда не перестал бы.
– Так ты, значит, решила замуж выходит? – говорит Люба.
– Да я и не знаю… Если обещала… Ведь нечестно… Он так любит меня!..
– А если другой тебя так же полюбит и тоже плакать будет?
– Зачем? Нет, верно, не полюбит, а то… Я не знаю…
– А я тебе говорю, что непременно полюбит, потому ты ужасно хорошенькая, это все говорят. Да вот наш Саша – ты ему страшно нравишься, он тебе даже стихи посвятил и теперь журнал еженедельный издает в твою честь. Я уходила, смотрю, сидит, корпит, каракульки выводит. Хотела посмотреть, не показал. Завтра, верно, сам принесет.
