Гесс всегда защищал Карла Хаусхофера и его сына Альбрехта – они были ему дороже собственной семьи. И это несмотря на то, что Хаусхоферы были из еврейского лагеря. Они оба заняли высокие академические посты, а Альбрехт, много путешествовавший и имевший связи с высшими кругами в Великобритании, даже станет на время консультантом в
Несомненно, они участвовали в планировании авантюры Гесса – его полета в Шотландию, с тем чтобы убедить мифическую античерчиллевскую коалицию заключить мир с Германией и избавить ее от войны на два фронта. Несмотря на то, что Альбрехт был личным другом герцога Гамильтона, с которым собирался встретиться Гесс, их понимание расстановки политических сил в Лондоне было совершенно ошибочным.
Геббельс писал в дневнике: «То, что случилось с Гессом, – на совести Хаусхоферов, отца и сына»294. Их допрашивала тайная полиция, а их карьере пришел конец. С этого момента Гитлер специальными указами запретил все виды оккультной практики (кроме тайных, по просьбе высших лиц рейха). И все же Хаусхоферов Гитлер не уничтожил. Позже Альбрехт окажется в тюрьме по подозрению в участии в заговоре Штауффенберга. За несколько дней до конца войны, по личному указанию Гиммлера, он был расстрелян эсэсовцами на развалинах Берлина. В кулаке он сжимал 80 удивительно духовных сонетов, написанных им в тюрьме Моабит.
Карл и Мария Хаусхофер покончили с собой, когда узнали, что их второй сын нашел и опознал тело Альбрехта. Незадолго до этого Гесс, симулируя потерю памяти, глядя прямо в лицо Хаусхоферу, отрицал, что когда-либо встречался с ним. Однако позже он признается Шпееру, что идея полета в Шотландию «была внушена ему сверхъестественными силами во сне»295. Это может быть отсылкой к спиритической практике; в любом случае некое оккультное переживание подобного рода является единственным «логичным» объяснением поступка Гесса. Гитлер не имел к этому никакого отношения: к 10 мая (дата полета Гесса) подготовка к осуществлению плана «Барбаросса» зашла уже очень далеко – невероятно, чтобы фюрер мог ставить судьбы такой грандиозной кампании в зависимость от циркового трюка.
Вероятно, с позиций обыденного сознания Шри Ауробиндо прежде всего можно было бы назвать поэтом. Правда, поэзию здесь нужно понимать в ее изначальном смысле – как активность уровней сознания, превышающих ум, которая обладает силой видеть, прозревать, действовать и творить. У слов есть сила, и тот, кто, будучи вдохновлен словами силы, выражает ее, является провидцем, открывающим истину. «Для нас [людей современного мира] поэзия – это забава и игра интеллекта, а воображение – игрушка, поставщица развлечений, затейница, баядерка ума, – пишет Шри Ауробиндо. – Но для людей древности поэт был провидцем, открывающим истины, а воображение – не пляшущей куртизанкой, но жрицей в божьем храме, призванной не сплетать выдумки, но раскрывать в образах непростые истины. Даже метафора и сравнение используются там с серьезной целью и должны передавать реальность, а не развлекать нас искусными трюками мысли. Для этих провидцев образ был символом, являющим скрытое, и его использовали потому, что в момент озарения он мог дать уму то, к чему не способно точное интеллектуальное слово, пригодное лишь для логического и практического мышления или для выражения вещей физических и внешних»296.
Шри Ауробиндо был одним из выдающихся поэтов XX века и его величайшим духовным поэтом. Он не был приверженцем поэтических традиций своего времени, он стоял в стороне, возвышаясь над ними, хотя и очень хорошо знал их и даже в своем кажущемся одиночестве следил за их развитием. Помимо других, он очень ценил Малларме, Йитса, Уитмена и Элиота. Но для него были также живы поэты древней Греции и Рима, равно как и «слышавшие истину» поэты Вед и Упанишад и поэты классического санскрита. Он искал адекватное и уникальное выражение внутреннего опыта в адекватной и уникальной форме, без всяких уступок.
