«Жаль, что я не смог заставить их пойти со мной. Хорошо, что они отпустили меня и остались целы, но мне бы больше понравилось, если бы я смог изменить их и сделать своими союзниками. Несмотря на ядерную глупость, они вызвали во мне сочувствие и симпатию. Интересно, отчего?» — мысленно промолвил Раапхорст, вспомнив боевых эовинов.
Один из воронов, словно ощутив смятение духа своего создателя, снизился и сел на плечо Евгения. Мужчина улыбнулся, словно встретил старого друга.
«Как странно, когда-то вы казались мне бесполезными. Пустое дело, обречённое на критику научного света. Но теперь, я понимаю, как страшно заблуждался. Вы не просто птицы, не просто оружие, вы инструмент моей воли. Только благодаря вам, я могу повлиять на мир», — мелькнуло в сознании эовина, и он, не выдержав нахлынувших чувств, нежно погладил чёрную птицу по спине. Ворон посмотрел на мужчину, каркнул и легонько ткнул клювом Евгения в щёку.
— Я не шучу, — восприняв это, как насмешку, ответил эовин. — Не так давно я хотел присоединиться к сопротивлению, но теперь понял, насколько это глупо. У них свои цели, у меня свои. Кроме того, я не думаю, что их методы мне подходят. Эти люди пытаются подорвать власть Атерклефера и не подозревают, что тотчас, как только он падёт, найдутся сотни великих родов, жаждущих занять престол. Никакие ухищрения и потуги повстанцев не смогут повлиять на это. Значит, нужно действовать иначе.
Ворон издал странный гортанный звук, и Раапхорст отчётливо услышал проекцию его мыслей, сверкнувшую на информационном уровне.
«Зачем?»
— Атерклефер лишил меня многого за то, что я делал то, что считал нужным. Из-за него я бегу, из-за него мне пришлось отказаться от любви, и из-за режима, им поддерживаемого, я всю жизнь терпел унижения. Но более не намерен. Должен настать конец хаосу, и я приближу его, — ничуть не удивившись, ответил Евгений. Птица моргнула, будто поняв его, и вдруг взмыла в небо.
— Лети, — улыбнувшись, сказал Раапхорст. — Я знаю, что ты и твои собратья вернётесь. Как бы смешно это ни звучало, но сейчас я отчётливо понимаю, что птицы бывают вернее и умнее многих людей. Они устают ходить, дышать, жить, но вы никогда не устанете летать — и в этом вы подобны мне — я никогда не остановлюсь!
Холодно и сыро…
Пятый полк встал под Этрином и должен был находиться там двое суток, до получения дальнейших указаний и прибытия третьего батальона, отставшего при переходе границы. Кроме того, командование обещало доставить дополнительные танки, партию оружия и что-то ещё, о чём простым служащим не следовало знать.
Пьеру было всё равно: он ждал предстоящий бой. Он, как и его сослуживцы, знал, рано или поздно они пойдут в наступление, и эта мысль не давала ему спокойно жить. Молодой человек не спал вторую ночь, плохо ел и с многочисленными своими знакомыми говорил как-то нехотя, мысленно обращаясь к завтрашнему дню. Сидя у палатки, на влажном бревне, где солдаты вчера принимали пищу, парень, одетый в серую армейскую форму, смотрел на древние городские стены, возвышающиеся в заболоченной низине.
«Зачем нам эта развалина?» — вчера спросил кто-то у полковника. Зря спросил: отругали, идиотом назвали, сказали, что и так понятно. Пьеру, наблюдавшему эту сцену, понятно не было, но спросить он не решался.
— Если надо, значит надо. Нас здесь не за вопросы кормят, — сам себе сказал он и на время успокоился, но сейчас непонимание происходящего снова занимало его. Вместе с тем, парень размышлял, как он будет чувствовать себя, если ему придётся кого-то убить. С одной стороны, он знал, если есть великая цель, то в борьбе за неё можно лишить жизни, но с другой — что если цели не окажется? Что если вся эта война лишь бессмысленная игра? Тогда убийство — не средство, а преступление? Обычно эти мысли пугали Пьера, но сейчас он вместо страха ощутил раздражение.
— Дурак, сам вляпался, — отругал он себя, не отрывая взгляд от центральной дороги, ведущей в Этрин. Тёмно-серой полоской она петляла по болотной равнине, вытекая из чёрной пасти громадных городских ворот. Она тонула в белом тумане, подсвечиваемом тусклым осенним рассветом, но Пьер всё равно хорошо её видел.
«Совсем скоро я могу оказаться там, на пути к смерти», — подумал парень, и неприятный липкий холод прошёлся по его телу. Юноша поёжился, но остался сидеть, будто был на посту. Некоторые его сослуживцы ещё спали, другие прохаживались меж палаток, иногда подходили к Пьеру, предлагали сменить его, но юноша отмахивался и говорил, что сидит просто так, без приказа.
