Так генерал КГБ Иван Агаянц уже в Хрущевское время посылал оперативников громить еврейское кладбище и расписывать свастикой синагогу в Малаховке, чтобы проверить реакцию населения и целесообразность многократного повторения этого в Западной Германии (с тем, чтобы отколоть ее как профашистское государство от европейского сообщества).
И сегодня было ощущение, что фашизм и антисемитизм пока лишь гнусная дымовая завеса над совершенно другими планами и делами творящимися в России. Но прямых доказательств этого у меня еще не было, да и окончательный разгром демократического движения тоже совершенный под этой завесой, был хотя и в совсем уже недалеком, но все же будущем.
Премьер-министр России Егор Гайдар должен был знать все, что знал я, гораздо лучше, чем я понимать, пусть оскорбительную, но все же абсолютную ничтожность в то время националистических и профашистких группировок и, соответственно, относится к этому спокойно. Его должен был бы тревожить уже шедший полным ходом разгром демократического движения[6]. Вместо этого Егор Гайдар почти истеричиски кричал с трибуны Колонного зала о том, что фашизм стоит на пороге. Не думаю, что он действительно в это верил. Как не верил в это и Ельцин. Для них это была циничная игра — сперва запугивание фашистами, потом — коммунистической угрозой.
Но почти все из этого было еще впереди и я не собирался вливаться в этот бессмысленный хор, где Гайдар был, конечно, запевалой, но не дирижером.
Вместо этого я попросил Оскоцкого дать мне после Гайдара слово, что он и сделал исходя из собственной внутренней честности, хотя меня не было в программе, да и вообще я вновь не принадлежал к советско-российскому истэблишменту, собравшемуся в Колонном зале.
Я сказал, что опасность возрождения фашизма, о которой говорят Гайдар и Яковлев может быть и серьезна, но что я на месте российской интеллигенции обратил бы больше внимания на организацию, которая оказала и продолжает оказывать особое влияние и на количественный и на качественный состав российской интеллигенции — на Комитет государственной безопасности. Сказал, что игра в открытость и прозрачность работы КГБ — хорошо продуманный камуфляж, что рассекреченные генералом Волкогоновым архивы КГБ и рассказы о якобы возвращаемых из КГБ личных документов — если не ложь на все сто процентов, то касаются лишь (да и то выборочно) архивов людей репрессированных в тридцатые годы, но не имеют отношения к деятельности КГБ касающейся нынешнего поколения. Что тридцать дневниковых тетрадей Анатолия Марченко, погибшего в Чистопольской тюрьме, которые я видел своими глазами, не возвращены Ларисе Богораз. Что три мешка рукописей Виктора Некрасова конфискованные у него при обыске, не возвращены его семье. Что в моем архиве, попавшем в КГБ была папка с рукописями, подаренными мне Варламом Шаламовым, но они мне не возвращены. Главное же, на что я хотел обратить внимание в том, что невнятный «суд над КПСС» не просто противоречит решениям Нюрнбергского трибунала и последующих судов над нацистами, где преступниками были названы и осуждены не члены Национал-социалистической партии, а сотрудники СС и СД непосредственно совершавшие многочисленные преступления и руководство национал-социалистической партии, дававшее им указания об этом. И что с моей точки зрения было бы разумно руководствоваться Нюрнбергским решениями, ставшими опорой международного права, а бесспорной опасностью для России, для демократии в стране является активность так и не осужденных сотрудников КГБ, которая становится все более заметной, как в политической, так и в экономической жизни страны.
В заключение я прибавил, что фонд «Гласность» намерен в ближайшее время начать проведение общедоступных конференций «КГБ вчера, сегодня, завтра» и что в случае, если моему адвокату не будут возвращены рукописи Шаламова, я буду обращаться в суд, поскольку это моя собственность незаконно присвоенная КГБ.
Русская интеллигенты мрачно молчали. Они еще не встречались с тем, чтобы о КГБ (кроме здравиц, конечно) говорили или читали не на кухне, а вслух, с трибуны, да еще в таком зале. Но Валентин Дмитриевич со своей замечательной неявной храбростью к концу конгресса сумел провести резолюцию, поручавшую от имени конгресса проведение конференций фонду «Гласность». Ни за, ни против никто не осмелился что-то сказать вслух.
Но в коридоре меня встретила Вика Маликова, теперь работавшая в организованном и без меня меня фонде Сороса в России и предложила мне написать заявку на грант для проведения конференций. Это был первый грант в истории журнала и фонда «Гласность», да и заявку я сумел написать только с помощью Вики.
