Второе следствие моего выступления было много хуже. В конце декабря один из известнейших московских адвокатов, лауреат «Золотой медали Плевако» Татьяна Георгиевна Кузнецова, всегда представлявшая и мои личные и интересы фонда «Гласность» решила поехать в Калугу, где я был вторично осужден и где в архиве КГБ было и мое дело и все материалы к нему вместе с рукописями Шаламова. Чтобы не ходить пешком по Калуге, Татьяна Георгиевна решила ехать на моем «Жигуленке» с водителем «Гласности» Александром Морозовым, Александр был профессионалом высокого класса — перед тем он входил в сборную Москвы по автоспорту. Почти сразу же, лишь отъехав от дома Татьяны Георгиевны в Козихинском переулке, он заметил преследовавшую их машину «Вольво». Поскольку им надо было еще заехать в коллегию адвокатов, чтобы взять необходимые документы, то есть поездка по городу была довольно длительной, Александр успел дважды проверить свои подозрения — сперва проехал перекресток на желтый свет, «Вольво» смело проехала на красный, потом в небольшом переулке, но с одностороним движением проехал против движения — преследователи не отставали. Поскольку ничего тайного и противозаконного они не делали, решили, как и предполагалось, ехать в Калугу. Но на Киевском шоссе характер преследования изменился. Легковую машину сменили два тяжелых грузовика — КАМ'аза, которые взяли «Жигуленок» в коробочку — один ехал впереди, другой — позади и как Александр не старался вырваться — обогнать или отстать, ему это не удавалось.
Километрах в тридцати от Малоярославца это по преимуществу гладкое шоссе поднималось на небольшую возвышенность с достаточно высокими, метров в пять-шесть, обрывистыми обочинами. И тут навстречу нашей машине из-за холма появился идущий навстречу еще один КАМ'аз, из-за которого выскочил «Жигуленок» и врезавшись в машину с Татьяной Георгиевной и Александром попытался сбить их в кювет, что неизбежно бы кончилось их гибелью в летящей с откоса и переворачивающейся машине. К счастью, Александр был профессионалом, вовремя заметил вылетающую им в бок машину и хотя и не смог избежать удара, но удержал машину от падения с обрыва. Минут через десять появилась милиция и единственная в Малоярославце машина скорой помощи (по-видимому, стояла наготове). У Александра было сотрясение мозга, у Татьяны Георгиевны — ушиб головного мозга, от которого она полгода лечилась в институте нейрохирургии и в двух местах была переломана правая рука. В результате осмотра милицией места происшествия и машины из нее не пропали ни деньги, ни бутылка коньяка и конфеты, которые везла Татьяна Георгиевна, но зато исчезли все документы, связанные с возможным моим иском к КГБ. Александр Морозов умер через четыре года от опухоли мозга, которая могла быть следствием полученной травмы. Во время следствия и суда над пытавшимся убить их водителем Александру почему-то задавали вопросы:
— А где Григорьянц берет деньги? — хотя меня не было в машине и в суде я не фигурировал. Вообще суд, хотя и состоялся, был малорезультативен. Генри Резник — председатель Московской колегии адвокатов, несмотря на мои просьбы, отказался представлять в суде интересы Татьяны Георгиевны — члена правления коллегии адвокатов (сама она все еще была в больнице), как впоследствии он отказался представлять и мои интересы, когда был убит мой сын. Зато Резник осторожно и среди ста других выступил на конференции о КГБ и успешно защищал по всем бессмысленным делам Леру Новодворскую, все это широко освещалось в прессе, создавая ему репутацию истинного борца за демократию и правопорядок. То, как записные русские демократы нутром почувствовали опасность нового времени тоже было его характерной чертой. О попытке убийства одного из известнейших русских адвокатов, что тогда было впервые, не написал и слова не сказал никто, кроме «Ежедневной гласности», чей голос в это время был уже почти не слышен.
Но через два месяца 19–21 февраля девяносто третьего года мы провели первую конференцию «КГБ: вчера, сегодня, завтра». Но прежде чем писать об этом — одном из важнейших дел в моей жизни, мне хочется чуть побольше рассказать о Татьяне Георгиевне — не просто адвокате и моем и «Гласности», но одного из самых близких, любимых, ценимых, внутренне очень важных для меня людей, чья неизменная готовность, стремление нам помочь (я уж не говорю о полнейшем безвозмездном, впрочем, тогда никто из крупных юристов, следуя традиции диссидентских времен, еще не брал никаких гонораров у «Гласности» — ни Александр Ларин, ни отец и сын Рахмиловичи, ни Илья Стецовский, ни многие другие знаменитые и замечательные русские юристы) было бесспорным индикатором того, что все что мы делаем — делаем не зря и делаем правильно.
