В середине марта 1995 года мне внезапно позвонил Наум Ним — харьковский писатель и диссидент, давно уже переехавший в Москву и по договору с английским журналом «Индекс цензоршип» (году в 1990 отказавшимся печатать мое интервью, где я говорил о неминуемом распаде Советского Союза) издавал сперва некий русский вариант журнала, а потом и совершенно самостоятельный журнал.
Я с Наумом был мало знаком, но он очень серьезно мне сказал, что ему срочно нужно со мной повидаться. Решив, что Наум знает что-то об убийстве Тимоши — ни о чем другом я и думать не мог — я пригласил его зайти домой (в офисе я почти не бывал).
Но Наум, едва войдя в квартиру, тут же мне объявил:
— Вы уже, конечно, оправились от смерти сына — идет отвратительная война в Чечне — надо что-то делать.
Наум говорил о ночных бомбардировках, танковых колонах, тысячах погибших людей — я плохо понимал то, что он говорит, сразу же попросить уйти, когда выяснилось, что это не о Тимоше, было неудобно и я дослушал все до конца — ни за какими новостями я не следил и о ходе войны мало, что знал. Даже пообещал Науму подумать.
— Я вам на-днях позвоню, — сказал он уходя, и я был очень рад, что Наум, наконец, ушел.
Но дня через три он, действительно, позвонил, предложил встретиться у самой важной и самой любимой для меня сотрудницы «Гласности» Лены Ознобкиной и я не нашел предлога, чтобы отказаться. Лена была кандидатом философских наук и очень серьезным и деятельным сотрудником Института философии, пытавшейся и не без успеха и за счет собственных работ о немецкой философии XX века, и за счет работы своих талантливых коллег утвердить достаточно высокий, свободный и современный уровень русской философской мысли, полулегально достигнутый в последние десятилетия советской власти. Но при этом именно на Лене держалась добрая половина работы по подготовке конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра». К работе над первой из них привлек тогда свою жену Гена Жаворонков. Теперь Лена уже была с ним разведена — не выдерживая его регулярных, в том числе как следствия наступившей демократии, пьянок, была уже тяжело больна, но с поразительным мужеством и любовью воспитывала и образовывала растущего сына и не то что безотказно, а сама нагружая себя все больше и больше делала то, что и здоровому (и самому достойному) мужчине было бы не под силу. К несчастью, именно начало работы над «чеченским трибуналом» и стало концом работы Лены в фонде «Гласность».
Но когда мы и впрямь встретились у Лены, в ответ на совершенно беспомощные предложения Наума о необходимости создать общественный комитет, провести обсуждение преступной войны и еще чего-то в этом роде, у меня уже был готовый проект.
Думаю, что именно эта важная работа и спасла меня тогда, полуслепого, незадолго перед тем (в августе) искалеченного и оставшегося в одиночестве — мама все-таки всегда жила отдельно — в Москве. Впрочем, помогали уже не в первый раз остатки семейных коллекций. Культура, и является сутью свободы и опорой жизни. Рабство и гибель как в обществе, так и у каждого человека, начинается с умирания культуры. Картины на стенах — живопись Ларионова и Боровиковского, Льва Жегина и Чекрыгина, рядом с семейными портретами помогали мне выжить, так же как когда-то в краснопресненской пересылке случайно упомянутое по радио имя моего деда. Культура в своей цельности и память настолько крупнее, бесконечнее каждого из нас, что любое их прикосновение дает человеку силы для выживания.
И теперь в квартире Лены на старом Арбате я сказал, что все, что предлагает Наум — это диссидентский междусобойчик, где все будут убеждать друг друга в том, что и без того каждому известно, а две-три газеты опубликуют гневную резолюцию, на которую никто не обратит внимания. Единственное, что могло бы иметь значение для власти — общенародный протест, но крупнейшие демократические организации России уже уничтожены. Без «Демократической России» и «Мемориала» демонстрации протеста собирают сто-двести человек, мнение которых для власти безразлично.
В этой кровавой бойне, затеянной Ельциным, нужно не обсуждение, а суд. Причем суд не российский, а международный. Сразу же было решено: общественное обсуждение проводить надо, но не для того, чтобы еще раз осудить войну, а для того, чтобы на максимально широком общественном и юридическом уровне принять решение о проведении Международного трибунала по преступлениям, совершенным в Чеченской республике. Сразу же было решено, что обвиняемых в трибунале должно быть немного: не те солдаты и офицеры и с одной и с другой стороны, которые совершают бесчисленные убийства, а те — президент, премьер-министр, министры обороны, возможно, и с одной и с другой стороны, и может быть несколько других должностных лиц (все это должно выяснить следствие), которые являются инициаторами, виновниками этой отвратительной бойни.
Впервые в русской истории мы пытались создать прецедент, пусть общественного, но при этом осуждения, руководства России (а может быть и Чечни) за принятие преступных решений.
