В Стокгольм ехала большая группа: члены оргкомитета — Наум Ним, Алексей Симонов, юристы — Александр Ларин, Татьяна Кузнецова, Мара Полякова, свидетели — Либхан Базаева, Глеб Якунин (депутат Гос. Думы), Галина Севрук (от Комитета солдатских матерей). Должен был ехать еще один несколько странный чеченец, но в последний момент он разыграл какие-то непреодолимые препятствия. Ну и, конечно, сам Таиров (его в аэропорту как-то не было видно), главный администратор «Гласности» Андрей Парамонов, на котором и были все организационные задачи, и я.
Уже по дороге в Шереметьево я показал Маре Федоровне Поляковой, которая попросила меня за ней заехать, следовавшую за нами машину «наружки», где по-видимому и был Литвиненко.
Мое в дальнейшем дурное к нему отношение как раз и объяснялось тем, что описывая какие-то не самые важные детали попытки срыва нашей поездки, он ничего не пишет о ее сути, а что-то бесспорно, должен был знать — все-таки подполковник, а не простой топтун.
В Шереметьево меня сразу же удивило, что вместо обычных одной-двух таможенных стоек работало пять или шесть. Вся наша группа тут же по ним весело разбежалась и была мгновенно пропущена и таможенниками и паспортным контролем. Только у Татьяны Георгиевны Кузнецовой, хотя ее как и других почти подталкивали таможенники, хватило ума и привычной заботливости к паспортному контролю не идти, а остаться рядом с нами — Либхан Базаевой, Андреем Парамоновым и мной, с которыми таможенники вели себя совсем иначе.
И у Андрея и у меня вывалили из портфелей все книги и бумаги и заявили, что они конфискованы, куда-то их унесли. Все это было совершенно противозаконно — советские запреты на вывоз и ввоз печатной продукции за рубеж давно были отменены и названы антиконституционными, тем не менее с нами нагло да еще с ухмылками все это производилось. Я начал, естественно, возмущаться, но тут увидел, что и мои документы — паспорт, билет тоже уже куда-то унесли. И я понял, что тем, кто это устраивает, очень хочется, чтобы от возмущения я отказался ехать в Стокгольм, а начал бы добиваться законности в Москве. Тогда я совершенно успокоился, сказал, что вопрос о материалах и книгах буду решать, когда вернусь в Москву, но билет и паспорт у меня в порядке — куда их унесли — я собираюсь лететь в Стокгольм. Тем более, что я был не настолько доверчив и кое-что из необходимых материалов в дубликатах отдал Маре Федоровне, кому-то из переводчиков, а их вовсе не обыскивали.
С большим неудовольствием билет и паспорт им пришлось мне вернуть, примерно то же, но менее эмоционально, происходило и с Андреем. А вот с Либхан, которую проверяли на соседней стойке и я постоянно следил и за ней, все происходило совсем иначе. У нее один раз вывернули сумку, долго рылись в бытовых принадлежностях, ничего не нашли и свалили все назад. Потом второй раз вывалили те же вещи и тут среди них оказался ружейный патрон (Литвиненко описывает, как они собирались этот патрон или наркотики подбрасывать мне, но потом, видимо, решили, что я и сам не поеду от возмущения).
Я тут же сказал, что видел, как этот патрон был подброшен. Таможенники не обращая внимания начали составлять акт об изъятии патрона (он опубликован нами в II томе Трибунала), но Татьяна Георгиевна не отходившая от нас, тут же подошла к Либхан и сказала, что она адвокат и видит человека нуждающегося в ее помощи.
— У вас есть удостоверение? — с последней надеждой спросили гэбисты
— Есть, — ответила Татьяна Георгиевна и вытащила случайно захваченное с собой удостоверение Московской коллегии адвокатов. — Я остаюсь со своей подзащитной. — Это был замечательный поступок, как, вероятно, все, что делала Татьяна Георгиевна в своей жизни.
Таким образом мы прилетели в Стокгольм довольно поздно вечером без Либхан Базаевой — председателя Союза чеченских женщин, преподавателя грозненского университета, одной из тех людей, которые являются гордостью своего народа и Татьяны Георгиевны Кузнецовой.
Но в Стокгольме работала хорошо знакомая мне журналистка, много лет проведшая в качестве московского корреспондента одной из шведских газет[10].
Так или иначе, но я тут же нашел возможность ей позвонить, работала она теперь на шведском телевидении и очень удивилась не только моему рассказу о происшествии в аэропорту, но главным образом тому, что фонд Улофа Пальме не разослал никакой информации о проводимой им, вполне сенсационной и для Швеции, конференции. Слушания должны были начаться в десять утра, но мы договорились, что в семь она возьмет у меня интервью для утреннего новостного канала, где я, конечно, все и рассказал и о Трибунале и о происшествии в Шереметьево.
