Именно он активно воевал с грузинами в Абхазии (в неизбежном сотрудничестве с ГРУ), вообще много раз очень точно появлялся в нужном месте. Наиболее приличным из троих был, конечно, Масхадов, но и он был слишком прост и наивен — в общем-то провинциальный советский полковник. А Чечне в это безумно трудное и сложное время, когда внимание всего мира было приковано к ней, были нужны и лидеры такого же международного класса, которых маленький, пусть и замечательно талантливый народ, просто еще не успел, не мог вырастить.
Зелимхан Яндарбиев — восторженный поэт, случайно ставший вице-президентом у Дудаева, а потом и президентом был наименее популярным кандидатом. Зная это он, где мог искал опору, именно он, чтобы получить поддержку в Судане начал насаждать в Чечне вахабизм — наиболее радикальное и агрессивное течение в исламе, до этого совершенно чуждое и горскому менталитету и национальным традициям чеченцев. Со мной и Сергеем Ковалевым он тоже устроил слегка непристойный спектакль. Мы приехали в Грозный — город, весь лежащий в руинах и мне напоминавший лишь кадры из виденного в детстве фильма «Падение Берлина» в последний день перед выборами, день тишины, когда предвыборная агитация уже была запрещена. Часов в десять вечера ко мне приходит Ковалев и говорит, что нас вдвоем прямо сейчас зовет в гости Яндарбиев. Я очень не хотел идти, с Яндарбиевым уже был знаком — был в его родовом селе, когда собирали материалы для трибунала. Он много говорил, ничем нам не помог и мне не понравился. К тому же был уже поздний вечер. Но Сергею Адамовичу, по его деликатности, казалось неудобным отказаться, но сам идти не хотел, настаивал, чтобы мы шли вместе, и я согласился.
У Яндарбиева, куда нас долго вели в полной темноте было шумное застолье, заставляли пить и отвечать на тосты хозяев и нас, потом появился какой-то парень с небольшой видеокамерой, что мне не понравилось, но решил, что Яндарбиев имеет право хранить на память не только фотографии, но и видеозапись. Когда мы часа через два вырвались с этого пира, в доме, где мы остановились, нас встретили еще не заснувшие и слегка возмущенные наши спутники и хозяева. Оказалось, что наши приветствия хозяину тут же вечером были показаны по местному телевидению, естественно, без нашего согласия (хотя предвыборная агитация уже была запрещена) и я с Сергеем Ковалевым оказались главными сторонниками Яндарбиева. Впрочем, ему это на выборах не помогло. Все, что я пишу, конечно, не значит, что его убийство в Катаре, я не считаю отвратительным уголовным преступлением, что мне не стыдно, что Россия опять, нагло и еще более откровенно, чем при Сталине продемонстрировала, что в нынешнем состоянии является родиной международного терроризма.
После избрания Масхадова президентом, мы с Борисом Дмитриевичем Панкиным решили на машине ехать в Махачкалу, что по тем временам было очень рискованным мероприятием. Тем не менее с нами ничего не произошло и на следующий же день мы были в гостях у главного дагестанского поэта, в недавнем прошлом — Председателя Верховного Совета Дагестана Расула Гамзатова. Бориса Дмитриевича и Расула связывало долгое знакомство, сотни выпитых вместе бутылок — оба были большие любители, да и в целом это была единая относительно либеральная советская среда 60-х годов. Я с Гамзатовым знаком не был, но именно его — тогда члена редколегии «Нового мира», но при этом человека близкого к власти, попросил Владимир Яковлевич Лакшин помочь мне с адвокатом, когда я уже был не только арестован, но даже был в лагере, а мой адвокат Юдович, собирался уезжать в Израиль и вел себя крайне осторожно. Таким образом я чувствовал себя обязанным Расулу. К тому же и дом у него был дивный по советским понятиям: большой двухэтажный, по нынешним — довольно скромный, но с замечательной коллекцией дагестанской (северо-персидской, по преимуществу) керамики, собранной женой Расула — Патимат, которая как выяснилось создала и возглавила большой художественный музей в Махачкале. Так что нам было о чем поговорить.
Но за столом, где был еще замечательный красавец — племянник хозяйки, сперва Расул, потом Патимат заговорили о том, как трудно живется аварцам в Азейрбаджане — племянник был родом из тех мест. Что бакинские власти пытаются всех аварцев сделать азербайджанцами, в аварских селах становится жить все труднее и труднее, родной язык практически под запретом, ни на какие административные должности аварцев не допускают. Это было повторением турецкой политики с курдами и черкесами. Однажды я спросил турецкого министра здравоохранения — очень либерального по местным меркам — сколько в Турции курдов.
— Не знаю, — ответил он. — Формально в Турции курдов нет и статистика не ведется. Есть немного армян, евреев и греков, у них свои школы, но они не имеют права служить в армии и занимать государственные должности. Все остальные — турки. Они вполне равноправны по закону, но никаких национальных школ, газет, издательств у них нет.
