– Что я наделала? Что я наделала? – Джиневру трясет, она оглядывается по сторонам. Но пока здесь только мы, хотя я уже слышу голоса вдалеке. Разумеется, сразу после того, как это случилось, я вызвала «скорую». И персонал отеля, без сомнения, скоро спустится. – Как я могла это сделать, Рори? Что я только что натворила?
– Что сказала ваша сестра? – спрашиваю я. – Что…
– Орсола призналась во всем. Она казалась… самодовольной – да, это подходящее слово. – Джиневра оцепенело уставилась на тело сестры. – Она все это время разыгрывала свой спектакль. Всю нашу жизнь. Она заставляла меня есть с ее рук с самого детства. Как собаку. Слушаться, ни в чем не сомневаясь. Она даже рассказала мне… она даже сказала, что в конце концов написала Анселю от моего имени после всех этих треволнений.
– От вашего имени? Не понимаю, зачем?
– Да! Заявила, что я его не люблю. Что ему нужно прекратить со мной общаться. Она боялась, что в конце концов я прислушаюсь к мольбам Анселя, сдамся. Прочту его письма, поверю, что он любит меня. Поэтому Орсола должна была помешать этому, предотвратить любой ценой.
Я качаю головой, пытаясь осмыслить то, что она говорит.
– Но почему папа поверил, что это вы написали то письмо? Он знал, какой злобной была Орсола, как она манипулировала вами. Подделанное письмо от вас уже не было чем-то невообразимым, раз ему было известно, что она уже натворила.
– Она заставила меня подписать письмо! Твой отец знал мою подпись. Она очень специфична.
Я киваю. Я видела, как она выводила свою подпись бесчисленное количество раз, с запоминающимся завитком после буквы «а».
– Он знал, что моя сестра не умеет так подписываться. В те ужасные месяцы после смерти отца нам с Орсолой приходилось подписывать огромное количество документов. Счета, документы о недвижимости. Она клала их передо мной один за другим. Я была практически в ступоре от горя. Я не обращала внимания на то, что подписывала. Она написала Анселю письмо от моего имени, чтобы он отказался от меня, и обманом заставила меня его подписать! Она во всем призналась. Она забрала все, Рори!
У меня перехватывает дыхание от ужасающих фактов, а также от тела, лежащего у наших ног.
– Что забрала? – Наконец удается мне спросить.
– Мою семью. Семью, которая могла бы у меня быть. Но я убила ее! – Голос Джиневры срывается от боли. – Как я могла так поступить? Со своей собственной сестрой. Со своим близнецом. Как я могла просто оттолкнуть…
– Она прыгнула, – тихо говорю я. – Я скажу, что видела, как она прыгнула.
Вой сирен становится все ближе, когда Джиневра произносит:
– Я больше не ее главная героиня.
Эта книга очень близка моему сердцу, поскольку советская сюжетная линия и персонаж Анселя в некоторой степени навеяны историей отца и его родителей. Мой отец, Алекс Голдис, родился в 1950 году в Житомире, в городе на Украине, являющейся тогда частью Советского Союза. В его паспорте было указано, что он еврей. А в Советском Союзе быть евреем было непросто, так как антисемитизм в стране был махровый.
Еще моя бабушка, Хана Винарская, столкнулась с еврейскими погромами, и ей пришлось прятаться в подвале, когда группы вооруженных людей ходили от двери к двери с шашками. В те дни погиб мой двоюродный прадедушка. Позже моя бабушка сбежала от нацистов на последнем поезде из Киева, но ее родители, Итта и Азриэль Шпигель, предпочли остаться. Впоследствии они были убиты нацистами и захоронены в братских могилах под Житомиром. Мой дед Шимон Голдис, родом из Бельца, жил на территории современной Молдовы. Он потерял всю свою первую семью в начале Второй мировой войны и был отправлен в ГУЛАГ, в Сибирь, на время, пока шла война. Он умер, когда мой отец еще был ребенком, поэтому мы не знаем подробностей его жизни там, известно лишь, что это было ужасно.
Иудаизм в Советском Союзе преследовался на государственном уровне, и поэтому мой отец и его семья хранили свои религиозные ритуалы в тайне, опасаясь разоблачения и наказания. На протяжении всей своей молодости отец сталкивался с большим количеством проявлений антисемитизма, от хулиганов, которые избивали его в детстве, называвших его жидом, – уничижительный термин, обозначающий еврея, – до тех, кто делал то же самое в период его службы в Советской армии, где ксенофобия одобрялась высшим руководством. Для евреев существовали квоты; их не допускали в лучшие университеты и ограничивали в выборе профессий.
