– Пять тысяч евро за ночь. Так что да, дорого.
Лифт звенит, и она выходит, ее невысокая крепкая фигура целеустремленно шагает по ярко-белому коридору со сводчатыми потолками и веселой плиткой с темно-синими завитушками.
– Джиневра, я не…
Но она уже стучит – сильно, настойчиво, – и к тому времени, как я подхожу, дверь открывается, являя поразительную женщину, чье лицо выглядит в высшей степени раздраженным.
–
Требуется некоторое время, чтобы понять, кого напоминает эта женщина. Наконец я соображаю: Донателлу Версаче. Те же длинные платиновые волосы, искусственный оранжевый загар. Без сомнения, множество операций и подтяжка лица, от которых оно походит на пластиковое. Орсола невысокая, как Джиневра, но на этом их сходство заканчивается. Если писательница – довольно плотная, одета во все черное, то ее сестра – миниатюрная, с руками тонкими, как спагетти. На ней наряд, совершенно не соответствующий ее возрасту и вальяжной, аристократичной атмосфере, царящей в этом очаровательном отеле. Ее расклешенные, слегка просвечивающие брюки цвета мха и такой же укороченный топ, открывающий декольте, буквально кричат о больших деньгах.
Точнее, о больших деньгах, любезно предоставленных ее сестрой.
Мое сердце бешено колотится, когда я подхожу к ней – эта женщина, о которой мой отец предупреждал меня всю мою жизнь, воплощение зла, которая сознательно и так бессердечно стремилась разрушить его жизнь и жизнь своей сестры. Которая украла моего брата у его матери.
Повел бы Макс себя в конце концов иначе, если бы у него была мать, которая заботилась бы о нем?
Орсола подается к сестре, чтобы поцеловать ее в щеку, но Джиневра вздрагивает и отступает. На мгновение Орсола выглядит озадаченной, но затем выпрямляется.
Джиневра указывает на меня.
– Это…
– Рори Аронова, – перебивает Орсола. Она поджимает свои накачанные губки и бесцеремонно осматривает меня с головы до ног. – Да, ты Рори. Конечно. Дочь Анселя. – Ее глаза расширяются от явно фальшивой радости. – Так приятно познакомиться с тобой, дорогая.
Она целует меня, по разу в каждую щеку, и я слишком ошеломлена, чтобы протестовать. Вместо этого я вдыхаю аромат ее густых цветочных духов, а также ее естественный острый аромат с привкусом плесени, который необъяснимым образом не смогли перебить духи.
– Где мальчик? – спрашивает Орсола. – Макс, – добавляет она, немного подумав.
Джиневра не отвечает и вместо этого следует за этой ужасной манипуляторшей в номер, за который сама же заплатила.
Даже если отбросить все, что я теперь знаю, после краткой встречи с Орсолой становится ясно – ни за что, даже за миллион лет, невозможно поверить, что эта женщина очаровала бы моего отца. Папа слишком умен, слишком проницателен. Слишком любящий, слишком честный. Он бы увидел ее насквозь.
Это Джиневра была хрупкой под влиянием своей сестры, травмированная в юном возрасте. Впечатлительная.
У меня в голове проносятся все эти ужасные вещи. Нас не должно было здесь быть. Рано. Слишком рано. После всего, что сделала Орсола, после всего, что мы, наконец, поняли…
Что-то закипает во мне – я чертовски ненавижу эту женщину. И если я это чувствую, то что же сейчас происходит в голове Джиневры? Сестры обмениваются любезностями. Они переходят на итальянский, поэтому я не понимаю, о чем они говорят.
– Рори. – Джиневра бросает на меня взгляд. – Мы с сестрой хотим выйти на террасу. Нам нужно кое-что обсудить, прежде чем… – Она указывает на выпечку, кофе и фруктовые алкогольные напитки, искусно расставленные на столе. – Потом у нас будет кофе и угощения. И лимонная гранита тоже. Вкуснейшая. Мы отлично поболтаем.
Она старается говорить шутливо, но речь выходит агрессивно спокойной, что я нахожу ужасающим. Орсола, кажется, этого не замечает. Похоже, она привыкла сосредотачивать большую часть внимания на себе.
Я опускаюсь на диван, обитый бледно-голубым дамастом. Я осматриваю комнату, почти невозможно солнечную и приятную, в отличие от Орсолы, уродливой, злой женщины, с которой теперь сорвана маска. Я смотрю на террасу, на белые чугунные стулья и стол, на бесконечную синеву, заливающую горизонт. Расписной церковный купол мы могли видеть и с нашей виллы, но теперь он ближе.
Голоса на террасе становятся громче, это злой итальянский. Вернее даже свирепый итальянский.
Я моргаю, пытаюсь сосредоточиться, и в этот момент вижу, как что-то переваливается через тонкие белые перила балкона. Не просто что-то: кто-то.
Затем раздается крик, а следом громкий треск.
Несколько минут спустя я стою рядом с Джиневрой на террасе. Скрюченная фигура Орсолы лежит внизу в зарослях можжевельника, ее мерцающий зеленый наряд скрыт листвой. По неестественному изгибу тела очевидно, что она мертва. Я уже знала это, когда мы бросились вниз; никто не смог бы выжить при падении с такой высоты.
Вдалеке слышится вой сирен.
