Джиневра живет на тенистой улице в довольно скромном историческом здании. Сложно догадаться, что здесь обитает одна из самых известных писательниц в мире. Я набираю код и вхожу в вестибюль, где слегка пахнет свежей краской. В здании нет лифта – только ступени из розового мрамора, по которым Джиневра поднимается, пыхтя, как курильщица. Ей еще нет и шестидесяти, но она делает это с таким трудом, что я задаюсь вопросом, не боится ли она, что однажды ей придется переехать в более удобное место. Хотя более вероятно, что она купит все здание и установит лифт. По ее словам, она живет в этой квартире с тридцати лет, так что, думаю, она не из тех, кто легко переносит перемены.
Я поднимаюсь по лестнице прыжками, перемахивая через две ступеньки за раз. Добравшись до лестничной площадки на втором этаже, я в нерешительности останавливаюсь у двери с медным дверным молотком в виде льва. Никаких других указаний – даже таблички с именем – что любимый многими автор живет здесь, нет. Я стучу дважды. Задерживаю дыхание, ожидая услышать тяжелые шаги. Увидеть лицо с двойным подбородком и теплыми карими глазами. Джиневра относится к тому типу людей, которые выглядят так, будто прожили пятьдесят жизней. Забавно, я всегда недоумевала, зачем ей вообще нужно искать кого-то на роль главных героев.
Писатели часто пересказывают свои собственные травмы. Однажды я брала интервью в прямом эфире у другого автора, гораздо менее успешного, чем Джиневра, и она сказала мне, что невозможно узнать своих персонажей, пока по-настоящему не познаешь себя.
Я спросила Джиневру об этом в одном из наших более поздних интервью, когда у меня еще была работа, согласна ли она с этими словами.
Она ответила: «Я слишком хорошо знаю себя. В глубине души я чувствую боль. Вот почему у меня есть главные герои – потому что их боль не задевает меня. Я могу оставаться объективной. Играть. Творить. Я верю, что автор, который использует только свою собственную боль, который раз за разом переупаковывает свои травмы, не может видеть дальше своих собственных границ».
Это было отличное объяснение, но сейчас, стоя здесь, я задаюсь вопросом, действительно ли успех Джиневры что-то доказывает. И более того, я задумываюсь о ее боли.
Независимо от того, являюсь ли я каким-то образом ее источником.
Никто не отвечает. Я стучу несколько раз, но никто не отвечает. Я абсолютно уверена, что ее нет дома, потому что обычно, когда я прихожу, по ее громкому голосу с характерной хрипотцой всегда слышно, что она дома и спешит открыть. Я делаю глубокий вдох. Неужели я действительно собираюсь это сделать?
Да. Я направляюсь к электронному сейфу, набираю код на замке. Дверца открывается, и я хватаю ключ.
Я быстро отпираю дверь.
– Джиневра, – зову я, заходя внутрь. – Это Рори. Вы дома?
Мне отвечает только ровный гул кондиционера. Я медленно прохожу мимо изогнутых деревянных стульев и бронзовой скульптуры обнаженной женщины, подтянувшей колени к груди, мимо мраморного столика, на котором стоит серебряный канделябр девятнадцатого века.
– Джиневра?
В воздухе витает аромат фирменных духов Джиневры – любимый аромат Софи Лорен –
Ну вот, я вломилась в чужую квартиру. После того, как я проникла в купе Каро, похоже, заявляться куда-то в отсутствие хозяев входит у меня в привычку.
Миновав фойе, я направляюсь в столовую, где стоит длинный черный лакированный стол, усеянный петушками из дутого стекла. В отличие от моих прошлых визитов, сегодня шторы задернуты, поэтому в помещение не проникает свет, что еще раз подтверждает отсутствие Джиневры. Без дневного света это место становится еще более удушающим, оно выглядит как музей Софи Лорен 1960-х годов. На прикроватном столике стоит фотография в круглой рамке, на ней крупным планом запечатлено прекрасное лицо актрисы, когда ей было за тридцать. Так обычно боготворят возлюбленного или ребенка.
