Я вспоминаю, как во время эпидемии
Девушка, стоящая на фотографии справа, не столько некрасива, сколько невзрачна. Ту, что справа, нельзя назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова – у нее орлиный нос, большие глаза. Я узнаю все это. Я провела бесконечные часы с женщиной, в которую превратилась эта девушка. Это Джиневра.
А вот девушка слева потрясающая – тоже стройная, но с добрыми глазами и теплой, солнечной улыбкой.
Однако я не могу хорошо разглядеть ее черты. Потому что ее милое личико и ее широкая, дружелюбная улыбка перечеркнуты черным крестом.
Еще сильнее шокирует и почти заставляет задыхаться то, что девушка слева мне знакома. Я знаю ее – или, вернее, я знаю о ней. Про нее. У меня нет никаких сомнений.
Девушка слева, красавица, по лицу которой прошлись толстым перманентным маркером – та, кого я знаю как Сандру Левенштейн. Как любовь всей папиной жизни. Как женщину, покинувшую нас слишком рано.
Как нашу с Максом маму.
По дороге из аэропорта Шереметьево в центр Москвы Джиневра Эфрати прижалась лбом к стеклу, завороженная видом уродливых бетонных конструкций. Наконец-то – первый взгляд на таинственную Россию.
До сих пор Джиневра располагала двумя точками зрения на эту страну: одна от великих Толстого и Достоевского, иллюстрировавшая жизнь в царское время. На мнение девушки повлияло как трагическое содержание страниц, так и уютная библиотека, в которой она их читала. Другая точка зрения была следствием частых обличительных речей ее отца, звучавших за ужином, и рассказов о жестоком Советском Союзе и особых трудностях жизни тамошних евреев. Джиневре было двадцать два, она была достаточно молода, чтобы погрузиться в романтику путешествия. Она пока не была уверена, какой из двух образов этого места воплотится в ее реальности.
Орсола, устроившись посередине заднего сиденья, зажатая между Джиневрой и отцом, разглаживала свое небесно-голубое платье. Оно было красивое, но не настолько, как ее потрясающее шелковое с пышной юбкой с лимонами, которое Орсола не смогла найти, когда они собирали чемоданы, хотя в бешенстве перевернула всю спальню. Она выглядела свежей и хорошенькой и в этом наряде, который казался Джиневре самым наглым проявлением жизнерадостности в этой унылой серой стране, небеса которой уже вовсю хлестали дождем по окнам. Джиневра была одета в серое платье-сорочку – что ж, они с Орсолой, как всегда, отличались друг от друга внешне. И настроением тоже. В то время как Орсола была не в восторге от этой поездки, довольная своей яркой жизнью в Риме, Джиневру переполняло волнение: она хотела исследовать мир за пределами своего родного города, встретиться и пообщаться с людьми из этой чужой страны, занимающей важное место в мире.
В животе у Джиневры заурчало, напоминая о том, что она ужасно проголодалась. В аэропорту, в большом зале, где Эфрати стояли в бесконечной очереди на таможне, офицер конфисковал у них сыр и колбасу, ссылаясь на санитарные нормы. И этот большой, толстый, громкий мужчина даже не стал дожидаться, пока они уйдут, прежде чем откусить от колбасы огромный кусок. К счастью, у них не конфисковали множество других предметов, которые он привезли: молитвенные платки-талиты, ермолку, западные книги, которые могли быть расценены как антиправительственные, сидуры[64], открытки с видами Израиля. Для того, чтобы беспрепятственно въехать в страну с таким добром, Доменико договорился с офицером и сунул ему деньги. Тем не менее, голод, по-видимому, оказался сильнее.
