Джиневра, несомненно, вещистка. Ее дом забит до отказа, но не до такой степени, чтобы претендовать на статус барахольщицы. Содержимое ее стола похоже на кривые зубы, которые все еще каким-то образом помещаются у человека во рту. Все ящики забиты до краев: беспорядочное скопление ручек и желтых блокнотов, поля которых исписаны знакомыми каракулями, ее уникальной закрученной подписью, которую я видела бесчисленное количество раз. Я узнаю́ в нескольких блокнотах черновики книг, опубликованных десятилетия назад. В одном ящике только фиолетовые ручки, их, наверное, тысяча. Фиолетовый – ее любимый цвет. Джиневра сказала мне это лишь однажды, но мне запомнилось, вероятно, потому, что это одна из немногих вещей, которые она когда-либо откровенно рассказала мне о себе за все годы нашего знакомства и бесед друг с другом.
Добравшись до нижнего ряда, я опускаюсь на колени. Меня поражает, что я не нахожу никаких личных вещей. Канцелярские принадлежности, старые черновики – но ни одной фотографии семьи или друзей. Никаких памятных подарков, похвал, наград.
Наконец добираюсь до последнего ящика в правом нижнем углу. Я выдвигаю его и оказываюсь совершенно не готова к тому, что вижу: куча газетных вырезок и пожелтевших информационных бюллетеней, старые фотографии. Дурацкие объявления – выпускные в детском саду; бар- и бат-мицва; объявления о выпускниках средней школы в
На каждой вырезке и фотографии – папа, Макс и я.
Я роюсь в ящике и поражаюсь тому, что нахожу. Школьная фотография, на которой я, шестилетняя, вцепилась в спинку стула, словно боялась фотографа. Макс на понтоне читает толстую научную книгу, я рядом с ним, втираю в живот солнцезащитный крем. Папа на велосипеде, линия загара на щиколотке видна даже на не слишком четкой моментальной фотографии девяностых годов, его улыбка неистовая, «высасывающая из жизни все»[62]. Я никогда не видела, чтобы запечатлевали не только людей, но и памятные вещи – многочисленные награды Макса, полученные им на научной выставке, сертификат на керамику на мое имя. Я смутно узнаю фотографию из соседского подвала, где я брала уроки лепки; мои нелепые глиняные фигурки папа с гордостью выставлял на нашем стареньком стеллаже.
У меня в голове вертится столько вопросов. Начинают складываться детали, соединяются разрозненные нити. Первоначальное интервью со знаменитой Джиневрой Экс, порученное мне. Теперь совершенно ясно: она знала меня. Должно быть, она просила, чтобы это была я. Интересно почему? Она знакома с папой. Она моя мать?
Если она моя мать, то почему отказалась от меня? Почему она следила за мной всю мою жизнь, за всеми этими дурацкими достижениями, но оставалась в стороне? Почему походя сообщила мне о моем удочерении, но не призналась, что когда-то бросила меня? Почему она объявилась сейчас и отправила меня в путешествие, как в одном из своих закрученных литературных сюжетов?
Она играет с моей жизнью, и, кажется, финал уже не за горами. Ярость клокочет у меня в горле. О чем она думает – что через несколько глав история разрешится? Что я буду ей благодарна? Упаду к ее ногам от восторга?
Назову ее гребаной мамой?
Мои колени упираются в паркет, а кончики пальцев продолжают копаться в обломках моей жизни. Комната начинает вращаться, свет, льющийся с площади, слепит, перед глазами мелькают маленькие черные искры. Я осознаю, что тяжело дышу, почти задыхаюсь, поэтому разворачиваюсь и плюхаюсь на задницу, опираясь спиной о стол.
В этот момент мой взгляд падает на мягкое кресло цвета шербета в другом конце комнаты, рядом на золотистом табурете стоит фотография в серебряной рамке, я бессознательно поднимаюсь, делаю рывок и хватаю ее.
Смотрю, не веря своим глазам. На фото две девушки, у обеих длинные темные волосы. Они близнецы – это невозможно не заметить, как и тот факт, что снимок, судя по винтажному качеству, сделан в семидесятые или восьмидесятые. На девушке справа – пышное платье в цветочек, а на той, что слева – фиолетовый топ с бантом и расклешенные джинсы. Девушки не обнимаются, просто стоят рядом, вытянув руки по швам. Ту, что справа, нельзя назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова – у нее орлиный нос, она стройная, но глаза почти навыкате, из-за чего ее лицо кажется слишком большим. Когда я приглядываюсь повнимательнее, поднося фотографию ближе, я замечаю, что на ее кожу искусно нанесен макияж, частично скрывающий поры и прыщи. Но все дело в ее улыбке – холодной, тонкой. Странно видеть улыбку такого юного создания, лишенную тепла и радости.
Улыбки рассказывают истории. Глубокие.
