Отец Джиневры был профессором иудаики в престижном Римском университете Ла Сапиенца. Его специализацией было итальянское еврейство, старейшее в Европе, первое упоминание о котором датируется 200 годом до нашей эры. Сам Доменико Эфрати потерял всю свою семью во время Холокоста – родителей, двух старших братьев и трех младших сестер. Доменико единственному удалось выжить. Этот опыт, полученный в детстве, несомненно, сильно на него повлиял. Он изучал, объединял, впитывал историю, произносил вдохновляющие речи, собирал пожертвования. В повседневной жизни, наедине со своими дочерями, он казался уставшим, часто мрачным. Но дайте ему дело – спасение евреев – и он преображался. Становился пылким, убедительным. Конечно, в угоду обществу он рассказывал впечатляющие истории о выдающихся итальянских евреях, но его истинной страстью – подлинной целью всей его жизни – было помогать преследуемым евреям во всем мире.
По мнению Доменико, евреи несут моральную ответственность за спасение друг друга, потому что, по большому счету, ни на кого другого в мире в этом вопросе положиться нельзя. Холокост со всей очевидностью подтвердил этот вывод. Именно так отец Джиневры, который был за пределами Италии только раз – в концентрационном лагере, занялся проблемами советского еврейства. В семидесятые и восьмидесятые годы Джиневра хорошо знала о бедственном положении советских евреев, потому что это часто обсуждалось за обеденным столом Эфрати. Джиневра знала о Щаранском, о советских перебежчиках во время Олимпийских игр; они с Орсолой с гордостью носили подвески в виде большой звезды Давида с вырезанными на них именами известных отказников, чтобы привлечь внимание к их тяжелому положению.
В этой поездке они планировали помочь персонально. Сообщить евреям, которые были изолированы и одиноки, томились за железным занавесом, что о них не забыли. Пожать им руки и заверить, что Эфрати – и многие другие за пределами СССР – поддерживают и сочувствуют их положению. А также оказать им конкретную поддержку – записать их имена и адреса и попытаться вытащить из страны.
Было много бумажной волокиты для оформления въездных виз, но, наконец, все было тщательно оформлено. Планировалось три недели в Москве. Однако поездка чуть было не отменилась.
За месяц до дня отъезда Доменико за ужином пожаловался на покалывающую боль в руке; час спустя машина скорой помощи доставила его в больницу, выяснилось, что у него сердечный приступ. Это было ужасно для близнецов, которые проводили все время у его постели. После операции его состояние оставалось тяжелым. Врачи отговаривали его от поездки. Но Доменико заявил в характерной для себя категоричной манере, что они поедут. Он откажется от своего любимого масла, вина и стейка, отдохнет и будет понемногу гулять каждый день, но ничто не помешает его миссии, и его дочери, безусловно, были готовы выполнить ее вместе с ним.
– Москва построена кольцами, – объяснял Доменико, в то время как дождь продолжал барабанить по стеклам машины. – Мы уже во внутреннем кольце. Смотрите,
Джиневра разглядывала размытые колонны цвета слоновой кости.
Водитель что-то сказал, и Доменико, единственный из Эфрати, кто говорил по-русски, перевел:
– Это универмаг ЦУМ. Посмотрите на очереди,
Джиневра и в самом деле обратила на это внимание – очередь выстроилась вдоль квартала, люди, в общем неплохо одетые, мало чем отличающиеся от римлян, стояли с поникшими плечами.
– В такую погоду ужасно стоять в очереди, – проговорила Орсола.
Джиневра молча согласилась.
– Что ж, когда выстраивается очередь, вы встаете в нее, – ответил Доменико. – Это советская реальность. В магазинах почти ничего нет. Пустые полки. Очереди. Очереди. Неважно за чем, если это продается, люди встанут в очередь – чтобы купить.
– Все подряд? – удивилась Джиневра.
– Да, – кивнул Доменико. – Это может быть губная помада, духи, туалетная бумага. В этой коммунистической стране товаров крайне мало. Теперь вы просто покупаете то, что есть, а потом перепродаете дороже. Для туристов имеются другие магазины, где на полках больше товаров. Это то, что я слышал.
– Посмотри на этого мужчину, – прошептала Орсола Джиневре, указывая на высокого блондина в расклешенных синих джинсах и черных туфлях на платформе. – Он великолепен.
Джиневра почувствовала, что ощетинивается. Сестра, помешанная на мужчинах, уже приметила парня, хотя ее нога еще даже не ступила на московскую землю. Но тут Орсола снова разгладила платье, ее прекрасное лицо вспыхнуло надеждой, и Джиневра почувствовала прилив стыда. Она, как обычно, ревновала. Ей захотелось сказать что-нибудь ласковое, заговорщическое. Как и положено близнецам, хихикать до поздней ночи, делясь впечатлениями о своих увлечениях и косметике. Но у сестер Эфрати никогда не было подобных отношений. У них всегда были отдельные друзья, собственные секреты – и мечты, тщательно скрытые от посторонних глаз, будто кто-то другой мог украсть их или использовать в своих целях.
