Келер держался за перила двумя руками. Небо покачнулось и завращалось огромным калейдоскопом, а крыши домов были мишурой в нем.
– Тихо, тихо!
Руки подхватили его, но поздно. Край перил ударил по виску. Келер продолжал хвататься за них, но перила были бесконечно далеко вверху.
– Где я?
– Девушка, в скорую звоните!
Захлопали двери. Кто-то охнул совсем рядом и убежал.
–Держись, отец!
Темнота не наваливалась как обычно. Только тупая боль в голове и шум, словно от сотни ревущих водопадов. Сквозь шум пробивались отголоски сирен.
***
Лера сидела на жестком сетчатом стуле и разглядывала бахилы. Стулья как на вокзале, один в один. Только белые. А там черные. И сидеть не так удобно. Совсем не хочется откинуться на спинку и задремать. А еще на вокзале не нужны бахилы.
Странно, но бесплатные бахилы в гардеробе хуже таких же платных в автомате. Рвутся и расползаются. Это Лера поняла, несколько раз выскочив покурить на улицу и потеряв тем право на еще одни бесплатные бахилы.
Она посмотрела на часы. Прошел уже час, как молодой доктор обещал подойти. Уже совсем темно. У окошка стоял человек в халате с перевязанной головой и смотрел на заметаемый снегом больничный двор. Он изредка кашлял, и звук громким эхом отдавался в пустом коридоре.
– Вы внучка Германа Рудольфовича?
Доктор стоял у большого кулера с водой. Как он появился, Лера не заметила. В его руках не было ни снимков, ни медицинской карты. Даже статоскоп на шее отсутствовал.
– Отойдем отсюда, – он покосился на пациента у окна.
– Да, конечно.
Они стояли на лестнице, доктор говорил, а Лера смотрела в окно, сжимая в вспотевших ладонях баночку от бахил.
– Ангиома – это неприятно, но причина не только в ней. Я мог бы сказать о комплексном лечении и процедурах, которые, безусловно, необходимы. Вот только все это нужно было начинать лет тридцать назад.
– Это опасно?
Доктор пожал плечами.
– Лекарства, контроль и поменьше стрессов. Он живет с вами?
Лера неуверенно кивнула.
– Опаснее всего не заболевание, а его симптомы: потеря ориентации, головные боли, потеря сознания. Это очень серьезно, если человек вне дома и без постоянного надзора. Я бы рекомендовал вам, если Герман Рудольфович живет один…
– Отправить его в пансионат?
Доктор развел руками.
– Так будет лучше всего.
Лера посмотрела в окно. Фонарь качался под порывами ветра. Казалось, что большой светлячок запутался в голых ветвях дерева. В его свете поблескивали шапки снега на одиноких скамейках в аллее.
– Могу я его увидеть?
– Сейчас он спит. Сотрясение не сильное, но удар был ощутимым, а в его состоянии и этого достаточно. Приходите утром.
– Поняла.
Доктор сунул ей в руки бланк с незнакомыми названиями лекарств.
– Все это сразу после выписки. И принесите его полис.
– Полис. Да, конечно.
Лера осталась одна. Неспешно побрела вниз по лестнице мимо усталых уборщиц, пустых пролетов, урн, переполненных грязными бахилами.
Аллею засыпал снег. Шапки снега на пустых лавках поблескивали в свете фонарей. Лера смахнула снег, присела, достала пачку сигарет. Хмурый охранник на крыльце ничего не сказал, только покосился. Сам курил.
Лера долго мяла фильтр. Щелкнула зажигалкой. Старый дешевый механизм выдал огонь с первого раза. Ей бы удивиться, но Лера выдула дым в пустое небо и заплакала. Горячие крупные слезы катились по щекам не останавливаясь, смывая тушь с ресниц. Он набирались в уголках глаз и быстро катились вниз. Обычные слезы. Ни пленка в глазах от сухих истерик, как много лет в своей комнате на втором этаже презентабельного и приличного с виду коттеджа, ни скупая влага над стаканом виски по горьким воспоминаниям. Настоящие слезы.
Рядом похрустывал снег.
– Можно?
Лера торопливо вытерла глаза и убрала сумку.
Мужчина в короткой куртке поверх халата присел рядом. Вопреки ожиданиям, он молчал. Даже прикурил сам и долго смотрел на темные окна корпуса. Лера украдкой поглядывала на него.
– Вы не простудитесь? – наконец поинтересовалась она.
– Хоть какое-то будет развлечение.
– Хотя бы запахнитесь.
Незнакомец посмотрел на свою куртку, затем застегнул на две пуговицы.
– Так лучше?
– Намного.
Он снова замолчал. Докурил и отправил окурок в урну, а затем достал еще одну.
– Вредно, – заметила Лера.
– Вредно.
Он воткнул сигарету в зубы, затем по-хозяйски взял ее руку в свои и сжал в ладонях, затем отпустил.
– Совсем продрогла. Ехала бы ты домой. Ночью тут особенно тоскливо. Даже выйти из корпуса нельзя.
– Ну вас же отпускают, – заметила Лера.
– Меня отпускают, – он усмехнулся. – Ирония в том, что я сам врач. А лежу тут в общей палате и слушаю, как нужно себя лечить по передачам из телевизора и не верить докторам. Иногда не выдерживаю и убегаю сюда.
– Даже ночью?
Он пожал плечами.
– Храп. Не могу спать, когда храпят. Хотя сам грешу этим.
Лера улыбнулась.
– Вам, значит, можно. Двойные стандарты. Сложный вы человек.
– Ох, вот так вот. Судим меня по одному поступку. А может я хирург первой величины и спас сотни жизней.
– Это правда?
– Нет.
Лера спрятала руки в карманы и поежилась.
– А ты к кому-то? – собеседник указал рукой на корпус нейрохирургии.