Строения выглядели не совсем обычно. Казавшиеся невесомыми, преимущественно высотные здания, не были привычными глазу коробками, а выглядели нагромождением разнообразных объемных геометрических фигур. Одно напоминало цветок с ветвью-цилиндром, листьями в виде треугольных призм и головкой цветка, сложенной из удлиненных параллелепипедов-лепестков. Другое походило на пирамиду, из вершины которой брызгами вздымались на огромную высоту грозди непонятно как соединенных кубов. Третье — пятиугольная призма, расходящаяся в стороны на высоте около ста метров пятью ветвями диковинного дерева. Еще было здание, составленное из верхних срезов сфер. Срезы были разных диаметров, причудливо упакованные в слои. Слоев было сорок или немногим больше. Издали здание напоминало многоосевой винт или, скорее, приплюснутый по вертикали початок кукурузы. Однако, встречались и стандартные, классического вида постройки, но их было немного.
Дороги были заполнены не автомобилями, а пешеходами, казавшимися с такой высоты муравьями. Над ними простирались ленты автомобильных и монорельсовых дорог, пересекавшимися на разных уровнях. Автомобилей на дорогах было мало. Зато воздух был наводнен летательными аппаратами, на первый взгляд, беспорядочно сновавшими туда-сюда, но, внимательно приглядевшись, можно было различить отдельные потоки, расположенные на разных высотах, двигающиеся в одном или нескольких направлениях и плавно переходящие друг в друга — зрелище поистине завораживающее.
В одном из таких аппаратов летел и сам Борис. Стеклянные пол и стены одноместного летательного аппарата были прозрачными, а стекла — совершенно незаметными и неощутимыми взгляду, отчего казалось, будто кресло с пассажиром и пульт управления перед ним парят в воздухе. Борис не боялся высоты, но скоростной полет на кресле, висящем по зрительным ощущениям без видимой опоры на высоте трехсот метров — столько показывал высотомер на приборной панели, — мог кого угодно довести до здорового испуга.
Мимо проносились другие аппараты, похожие на аппарат Бориса, и более громоздкие, многоместные. Во всех сидели люди, занимавшиеся своими делами. Им совершенно не было дела до Бориса и его страхов. Все они выглядели спокойными и даже несколько вялыми.
Это несколько придало уверенности Борису, но в определенный момент, когда страх уже начинал его отпускать, сменяясь наслаждением от полета и все возрастающим интересом к красотам диковинного города, в кабине вдруг раздавался душераздирающий вибрирующий сигнал, а на пульте один за другим загорались индикаторы неисправности.
И в этот момент в голове Бориса начинал громоподобно вещать голос: «Помни, кто ты есть! И помни, что ты — это ты. Не сходи с пути — в нем истина! А истина — это главное! Исполни предначертанное! Исполни… Исполни…» Голос затихал, и в этот момент аппарат начинал заваливаться вбок и вперед и распадаться прямо на глазах.
Борис, упираясь ногами в стекло и стискивая пальцы на гладких как назло подлокотниках кресла, пытался не вывалиться из него, но медленно сползал вперед. В какой-то момент стекло начинало идти трещинами и разлеталось сверкающим дождем осколков, в лицо ударял бешеный порыв ветра, и Борис, судорожно раскинув в стороны руки и ноги, осознавал, что падает вниз с огромной высоты. Стены домов разрастались и расступались в стороны, извилистые магистрали расширялись. Мимо, вверх, с оглушительным воем проносятся летательные аппараты, улицы приближаются со всевозрастающей скоростью. Борис зажмуривает глаза и кричит, не слыша собственного крика, в ушах лишь шум ветра и города.
Удар… Борис понимает, что почему-то все еще жив, но боится пошевелиться, прислушиваясь к собственному телу. Боли нет, тело кажется невесомым, не ощущаются ни руки, ни ноги, не слышно биения сердца, нет дыхания… В голову приходит мысль: вероятно, это и есть смерть.
Он осторожно размыкает веки. Вокруг нет ни города, ни людей, ни машин — ничего. Лишь однообразная, неприятная, чуть колышущаяся волнами белизна. И лежит он не на земле, а на все той же белизне. Волнение ее не ощущается. Он не чувствует вообще ничего: ни жары, ни холода, ни дуновения ветерка, ни даже поверхности, на которой лежит.
Все еще боясь пошевелиться, Борис почти ощущает, как с его тела липкими лохмотьями сползает пережитый ужас падения, унося с собой сковывающий все тело ледяной холод. Он осторожно приподнимается на руках. Ладони, упираясь в явно устойчивую поверхность, при этом не ощущают никакого ответного давления. Это странно… Вокруг по-прежнему никого и ничего, лишь абсолютная тишина отдается звоном в ушах.
Борис подтягивает ноги, пытаясь встать на них, но страшная слабость в ногах опрокидывает его на бок. Борис делает одну попытку за другой подняться с белого ничто, от вида которого его уже начинает мутить, но каждый раз заваливается вбок.
И тут в голове вновь раздается, нарастая, голос: «Ты — это ты!.. Истина… Долг…» Этот голос выворачивает душу, не дает сосредоточиться.
