За четыре месяца до своего восемнадцатилетия, сытый по горло Престоном, сытый по горло своей работой, сытый по горло тем, как я живу, — и теперь, когда я спрыгнул с полицейского крючка, то будь я проклят, если отправлюсь в армию. Однако даже мне было известно, что сбежать от военных, когда они зацепили тебя, было делом непростым, поэтому решил эмигрировать в Австралию, воспользовавшись льготным проездом в размере 10 фунтов стерлингов, который правительство рекламировало, чтобы привлечь людей к жизни в Антиподах[21].Сержант-вербовщик был очень мил, когда я позвонил, чтобы сообщить ему хорошие новости. Без сомнения, он думал, что армии удалось от меня спастись.
Несколько дней спустя, явившись в Австралийский Дом в Манчестере, я заполнил кучу анкет, в одной из которых спрашивалось, готов ли я служить во Вьетнаме, если меня призовут в австралийскую армию. Я подписал ее; на самом деле, я бы подписал что угодно, лишь бы убраться из Престона. Лозунгом города в те дни было «Гордый, красивый Престон», но «обоссаный Престон» подошло бы ему лучше. Я продолжал думать обо всем этом австралийском солнце и о Бондай-Бич[22], но потом у меня кончились темы для размышлений, потому что я мало знал об Австралии, помимо того, что там водятся кенгуру и аборигены и что это чертовски далеко.
Меня должны были проверить австралийские иммиграционные власти — или, по крайней мере, те формы, которые я заполнил, — потому что в должное время из Австралийского Дома перезвонили и сообщили, что я должен быть готов вылететь в следующую пятницу. Я решил лететь, потому что не мог позволить себе путешествие на корабле. На самом деле стоимость проезда для эмигрантов в размере 10 фунтов стерлингов была одинаковой для любого вида транспорта, но в море у вас возникали расходы на борту в течение нескольких недель, когда вы плыли на другой конец света. Но затем последовал удар. Они снова позвонили и сказали, что, поскольку мне еще нет двадцати одного года, мне нужно письменное разрешение родителей.
Уговорить мою мать подписать бумаги оказалось достаточно легко, но мне нужна была подпись отца. Я не видел его много лет, но знал, что он все еще живет в том же старом доме. Номер телефона я помнил, и позвонил ему.
— Кто это? — спросил он.
— Питер.
— Какой Питер?
— Питер, твой сын.
Последовала долгая пауза. Затем он произнес:
— Что тебе нужно?
Очевидно, ничего особо не изменилось.
Я объяснил, что мне нужно поговорить с ним, и он неохотно пригласил меня к себе домой в следующую субботу. Когда я появился, он был достаточно любезен, тем более, что мы не виделись около четырех лет. Мы пошли смотреть спидвей в «Белльвью» в Манчестере, а потом немного выпили. Именно тогда я и сообщил ему, что эмигрирую в Австралию. Он считал, что это хорошая идея, ровно до тех пор, пока я не упомянул, что ему придется подписать бумагу, дающую согласие. После этого он перестал думать, что это хорошая идея. На самом деле, это стало очень плохой идеей. Если я залезу в долги, сказал он, то он будет нести юридическую ответственность за причитающиеся деньги, так что он не собирается ничего подписывать, и на этом, по его мнению, вопрос был исчерпан.
Но я еще не закончил. Вернувшись в Престон, я подделал его подпись на документе и отнес его в Австралийский Дом. По счастью, прежде чем я успел вытащить из кармана бумаги, женщина-клерк сообщила мне, что звонил мой отец, чтобы сообщить, что он отказывается подписывать бумагу, и ясно дал понять, что не готов спорить по этому поводу.
Пока я стоял там, чувствуя себя раздавленным, пока все мои мечты об Австралии катились насмарку, женщина еще раз терпеливо объяснила, что без согласия отца и матери мне придется подождать, пока мне не исполнится двадцать один год. Мой отец хорошо и искренне оценил мою подачу. Как всегда, хитрый, он оказался, по крайней мере на один шаг впереди меня, потому что, видимо, догадался, что я подделаю его подпись после того, как он отказался одобрить мое заявление.
Теперь я был действительно подавлен. Хотя у меня была работа на молокозаводе, я знал, что моя жизнь никуда не денется. Однажды утром, сгорбившись, я сидел на верхнем этаже автобуса, предвкушая еще один захватывающий день подвешивания ящиков с молоком, когда увидел массивный рекламный щит со знаменитым призывным плакатом Британской армии того времени: «Присоединяйся к профессионалам и стань солдатом семидесятых». Я спрыгнул на следующей остановке.
В отчаянии я просто подумал, что загляну в вербовочный пункт еще раз, надеясь, что там не помнят меня — парня, с которого сняли полицейское обвинение, и который потом более или менее ясно сообщил им, куда им катиться. Одетый в двубортную куртку-тужурку, ставшую популярной благодаря группе «Битлз», и шляпу, мало чем отличающуюся от шляпы русского адмирала, я толкнул дверь. Со своими длинными волосами, неряшливо ниспадающими на воротник, я, должно быть, стал для сержанта-вербовщика воплощением ада.
