Глаз идола [сборник] полностью

На неделе, последовавшей за резней на Сноу-Хилл, взбудоражившей Смитфилд и остальной Лондон, я снова оказался в таверне «Полжабы Биллсона» на Ламбет-Корт, принадлежавшей Уильяму Биллсону, рядом с блистательным профессором Лэнгдоном Сент-Ивом и его слугой Хасбро, путешествовавшим вместе с Сент-Ивом много лет и бывшим скорее другом, чем фактотумом. Мы дожидались Табби Фробишера и его эксцентричного и сказочно богатого дядю Гилберта, опаздывавших вот уже на четверть часа, что уже начинало тревожить. Табби добирался из Чингфорда, а Гилберт — из своего особняка в Дикере. Старику не терпелось поговорить с нами глаза в глаза. Он нас и вызвал. Почте доверять нельзя, писал Гилберт, и мы должны уничтожить послания, призвавшие нас в «Полжабы». Мы в общем-то успели привыкнуть к чудачествам старика и выполнили его просьбу, уяснив, что задумано морское путешествие сроком в несколько недель, пункт назначения — строжайший секрет. Судя по длительности вояжа — немногим больше месяца, — цель находилась где-то в Атлантике, но в высоких северных широтах или в тропиках, мы не знали. Личная океанского класса паровая яхта дядюшки Гилберта была пришвартована в Вест-Индских доках. Наше любопытство пробудилось, и мы прибыли в «Полжабы» с корабельными гамаками. Сент-Ив явно обрадовался шансу вернуться к активности после долгого периода оцепенения.

Почти год прошел после ужасных событий, связанных с Айлсфордским черепом. Сент-Ив успел переехать в Кент и стал с успехом исполнять роль джентльмена-фермера. Он присматривал за постройкой хмелесушилки в их с Элис немаленьком поместье в течение мягкой осени и зимы, а весной сажал вишневый сад. Однако бризы раннего лета, способствуя выработке определенного вида нервной энергии, пробуждают в человеке врожденную тягу к странствиям, и Сент-Ива она буквально захлестывала, словно прилив. Разумеется, сам он это отрицал, однако миссис Сент-Ив, прекрасно зная натуру мужа, настояла на том, чтобы он согласился на путешествие с Гилбертом. А сама Элис с детьми и моей обожаемой Дороти решила погостить в Скарборо у своей престарелой бабушки, оставив управление угодьями в руках миссис Лэнгли, старого Бингера, смотрителя имения, и юного Финна Конрада.

Пешеходов в Смитфилде, как и посетителем в таверне, тем вечером было непривычно мало — кровавые убийства бросили мрачную тень на этот приятный район. Но нам с Табби и Гилбертом для секретной встречи это было только на руку. Биллсон, наш щедрый хозяин с телосложением кузнеца и умом натурфилософа, сосредоточенно крутил хитроумную жаровню, на вертелах которой истекали жиром две дюжины колбасок, изготовленных его супругой Генриеттой, и три пухлых фазана; огонь радостно шипел. Биллсон только что подал нам, в качестве лакомства, порции нежнейшего лабскауса[63] в крошечных формочках, источающего облака пара пахнувшего мускатным орехом, ягодами можжевельника и солониной. Кстати, Биллсон пристрастился к привычке подавать лабскаус с лионским соусом, и я горячо рекомендую такой способ подачи блюда. Только не забудьте предварительно сдобрить соус толчеными галетами. Теми самыми, что с казенным клеймом — перевернутой стрелой, — хорошо заметной до того, как повар истолчет галеты вымбовкой.

Биллсон, понимаете ли, был моряком до того, как женился на Генриетте и купил «Полжабы». Вот как оно было: он привез из Вест-Индии гигантскую резную суринамскую жабу, фантастическую носовую фигуру, которая украшала корабль, разбитый в щепки, и превратилась в снаряд, едва не прикончивший Биллсона, когда бухнулась, словно метеорит, футах в трех от его головы. Но деревянная жаба и стала залогом его спасения в волнах — Биллсон цеплялся за нее всю долгую ночь, а прочие члены команды затонувшего судна погибли. Героическая амфибия смотрела теперь со своего насеста на Фингал-стрит, и ее широченный рот, растянувшийся в загадочной улыбке, напоминал весельчакам о «Моне Лизе» Леонардо, причем эта параллель особенно ярко прослеживалась после того, как в этих самых весельчаках оказывалась пара кварт лучшего Биллсонова эля «Старина тритон».

Я, решительно отставив свою порцию в сторону, потому что мы договорились поумерить наш аппетит в плане еды и выпивки, пока ждем Табби и Гилберта, восхищался в счастливой мечтательности старыми дубовыми панелями, гравюрами Хогарта, украшавшими стены, и фазанами на вертеле; ум мой был праздным, но вполне довольным. Ларс Хоупфул, слабоумный кухонный работник, снова наполнил наш кувшин элем, благодатный вечерний ветерок влетал в открытое окно. Под перезвон колоколов церкви Святого Варфоломея миссис Биллсон поставила в печь хлебный пудинг, который снова явится, горячий, облитый маслом и пылающим ромом, когда он позже нам понадобится этим вечером. Размышляя об этом, я повернулся к окну и взглянул на высящуюся квадратную зубчатую башню Святого Варфоломея, когда раздалась дикая брань, грянул пистолетный выстрел и послышался топот бегущих ног.