Глаз идола [сборник] полностью

День стремительно сходил на нет. В упомянутых уже саквояжах мы доставили сюда из будущего лампы Румкорфа[26] и изрядный запас пищи, чтобы обеспечить себе относительно комфортную ночевку на равнине, но Сент-Ив торопился закончить свои исследования и убраться восвояси. «Лампы только на самый крайний случай, — объявил он. — Если всё пройдет по плану, мы скоротаем здесь день и пообедаем на закате». Нас не должны заметить, вновь и вновь напоминал профессор. Благополучно прибыв сюда, мы выполнили одну третью часть своей миссии: частично законченная фреска на стене пещеры довольно ясно говорила о том, что мы скинули по меньшей мере несколько сотен веков. Вторую треть мы выполним, когда в итоге окажемся дома, ну или хотя бы в своем родном столетии, где при желании и сможем устроить ночлег на природе. Третья же часть миссии выглядела, по моему мнению, самой несложной: мы просто будем наблюдать — внимательно смотреть на всё, широко распахнув глаза. Проведем, по выражению Сент-Ива, «полевое исследование», каковое ему казалось наиболее деликатной задачей из всех. Будем шататься без дела, спрятанные от чужих глаз за нагромождением скал в сотне метров выше пещеры, и время от времени станем высовываться оттуда, фотографируя гуляющих бизонов или пещерных медведей; с добычей в виде этих феноменальных снимков мы вернемся затем в Лондон, чтобы одною левой усадить в грязную лужу всех членов Королевской академии до единого.

Я подхватил свой саквояж и, забросив на плечо треногу фотокамеры, уже собрался выйти наружу, но Сент-Ив едва не задохнулся, пытаясь мне помешать. «Следы!» — просипел он, указывая на пыль, которая щедро покрывала пол пещеры. Там, само собой, виднелись отпечатки пары добротных ботинок, купленных на лондонской Бонд-стрит то ли три недели, то ли тридцать пять веков тому назад (в тот момент я и сам не мог разобраться). Сент-Ив тут же выдернул из своего саквояжа перьевую метелку и принялся заметать следы, работая как одержимый. Не должно остаться ни малейших признаков нашего визита, настаивал он. У нас ушло не менее получаса на то, чтобы, крадучись, таясь и надрывая спины в спешке, перетащить машину (благодарение небесам, ее отличала поразительно легкая конструкция, и к тому же разборная) наверх, к нашему орлиному гнезду в скалах. Еще час мы провозились в густеющих сумерках, заметая следы, возвращая по местам второпях отброшенные ногами камушки, прививая назад случайно сломанную веточку незнакомого куста — иными словами, из кожи вон вылезали, лишь бы ни одно разумное существо не заметило нашего присутствия. Всё это время Хасбро нес неусыпный дозор наверху и свистом отправлял нас прятаться при приближении хотя бы грызуна.

«Мы не смеем, — объяснял Сент-Ив, — вмешиваться во что бы то ни было». Легчайшие перемены в естественном ходе вещей, вплоть до мелких изменений в ландшафте, могут иметь бесконтрольные последствия в грядущих эпохах. Вселенная, по всей видимости, суть хлипкое, деликатнейшее образование, чем-то схожее с многократно отраженной мешаниной цветных стекляшек в детском калейдоскопе. Если, заглядывая в окуляр, держать трубку неподвижно, осколки пребывают в полнейшем покое, будто их отраженный узор — вовсе не искусная игра света и иллюзия, а витражное окно, надежно вставленное в церковную стену из тесаного камня. Легкое сотрясение — стоит наблюдателю моргнуть или поежиться от утреннего холодка — перемешает стекляшки и разрушит их прихотливый узор. Калейдоскоп можно вертеть и трясти как угодно, но все старания и молитвы пропадут втуне, а стекла никогда больше не улягутся в прежнем порядке: он будет утерян навсегда. В точности так же устроена и вся наша Вселенная.

«Допустим, какой-нибудь жук, — рассуждал Сент-Ив, — окажется ненароком раздавлен чьей-то ногой, а посему не будет съеден, например, тою жабой, которая сожрала бы жука, как и было предписано ходом истории, если бы тот не заполз под чей-то каблук, каковому и вовсе нечего было там делать изначально. В таком случае жаба умрет — почему бы и нет? — от недостатка питания в виде жука или, наоборот, от яда другого жука, сожранного ею за неимением первого. И тогда дикий пес, который проглотил бы жабу, тоже останется голодным, понимаете? Голод вынудит его броситься на другую жабу, назначенную Вселенной для совершенно другой собаки, которая, в свою очередь…» Помните, я говорил, что в этом мире все предметы покоятся на длинной цепочке причин, точно битое стекло в калейдоскопе? Эта вторая псина, в свою очередь отощав, сожрет кролика! И кролик, который в противном случае благополучно дожил бы до преклонного возраста, породив еще шесть дюжин кроликов, весьма ему подобных, окажется тогда мертв — как же иначе? — и мы уже не сможем сосчитать всех доисторических тварей, которым будет отказано в удовольствии полакомиться крольчатиной.