Глаз идола [сборник] полностью

В общем, основную идею вы уловили. Когда Сент-Ив развернул предо мною эту свою летопись, я прямо остолбенел. Мне стало ясно как день, что в глазах Вселенной все наши жалкие появления и исчезновения, пронзающие ткань самого времени, наши путешествия туда-обратно выглядят сущей ерундой в сравнении с несколькими часами, которые мы вознамерились провести среди камней на скалистой вершине холма. И жук, и жаба, и шесть дюжин кролей в компании со всей прочей живностью этих мест повисли вдруг на волоске. Вселенная, на чье постоянство в качестве опоры все они могли рассчитывать до сей поры, готова была разлететься вдребезги. Однажды утром какой-нибудь мегатерий проснется, чтобы накопать себе на завтрак корешков, а тех давно уж нет, поскольку голодная стая диких собак удалилась на побережье, где кроликов нынче в избытке, и обошла вниманием скудную местную популяцию; та же, ликуя, размножилась десятикратно, стремясь поскорее наверстать, так сказать, упущенное время. Их отпрыски давно слопали все корешки, на которые мог рассчитывать наш мегатерий, а посему он решил покуситься на чужие… И так далее, и тому подобное. Представьте, как за неисчислимые столетия может вырасти весь этот снежный ком!

Венцом всему может стать то, что лондонские жители вдруг окажутся вовсе не в Лондоне. Нашей столицы больше нет и никогда не было. Римляне так и не прибыли — по причинам, которые при наличии подходящих инструментов можно проследить до судьбы раздавленного некогда жука. Прежде них в Англию явились, скажем, греки; философствуя напропалую, они расселились себе по лесам и полям в уютных домиках и заключили мир с соседями-кельтами. Соответственно, Средние века так и тянулись мимо безо всяких упоминаний о феодальном праве. Когда Сент-Ив рассказал мне о возможности такого исхода, признаюсь, у меня волосы стали дыбом. Тот раздавленный жук, даже не сомневайтесь, способен колыхнуть весь калейдоскоп, а уж куда там полетят цветные стекла, никакой ученый не разберет, даже будь у него желание, упорство и блокнот с карандашом для точных расчетов.

В тот вечер мы основательно потрудились и в итоге оказались в пыли по самые уши. Мимо прошествовал мамонт — с таким видом, точно искал в траве оброненную вещицу, — и Сент-Ив успел отщелкать с десяток фотографий зверюги, прежде чем тот неторопливо удалился. Потом нам явилось некое подобие носорога, и камера защелкала снова. Я весь был покрыт грязью, жалящими насекомыми и, простите за неделикатность, потеками пота, но к своему восторгу нашел в скалах небольшую запруду с чистой ключевой водой. Следующие полчаса я провел приводя себя в порядок и остался весьма доволен тем, что захватил необходимые умывальные принадлежности.

Путешествуя по дикому краю, любой человек — я, во всяком случае, — испытывает сильное искушение отбросить щепетильность и забыть о милых мелочах цивилизованной жизни. Есть ли смысл в том, чтобы каждое утро подравнивать усы, спросите вы, если живешь в палатке на Гебридских островах? Примером для нас может послужить история Робинзона Крузо, который поддерживал определенную степень светскости, будучи даже, как он полагал, навсегда заточен на необитаемом острове. Хочется спросить, кто из нас не пустился бы бегать голышом в обнимку с дикарями еще до истечения первого месяца подобного заточения? Только не Крузо. Вслед за ним и я с презрением плюю на искушение побегать с дикарями: хотя, сказать по правде, я пренебрег ножницами для усов (предполагалось, что наше путешествие займет самое большее полдня), с собою у меня имелись расческа, щетка и бутылочка с розовым маслом. И, как уже говорилось, я с наслаждением воспользовался ими, в то время как Сент-Ив, всецело увлеченный фотографированием, предоставил меня самому себе.

При этом я проявил чудеса осторожности; вообще-то, в неглубокой запруде водилась мелкая рыбешка, которая вовсе не нуждалась в порции розового масла. Так, с безмятежной глади озерца (которая заменяла мне зеркало) я подобрал три срезанных волоска, чтобы затем убрать их в карман и отвезти домой.

Когда солнце с неизменно поражающей меня быстротой скрылось за первобытным горизонтом, я как раз успел покончить с туалетом и ощущал себя совершенно посвежевшим. Ночь опустилась свинцовым покрывалом, и почти сразу повсюду вокруг поднялись такой визг, такое мяуканье и рычанье, каких я от души надеюсь никогда более не услыхать. Не имея ни убежища, ни огня, мы оказались беззащитны перед сонмом неведомых ночных хищников. И занялись уже знакомым делом: потащили части машины назад в пещеру. Наш наскальный художник еще не возвратился. Прикрывая лампу тряпицей и с опаской оглядываясь на пары звериных глаз, сиявшие на нас из тьмы за порогом пещеры, мы вновь тщательно замели отпечатки своих ног. Спустя всего час после заката мы пустились в обратный путь, и я всем сердцем верил, вместе с Сент-Ивом и Хасбро, что нами не был оставлен ни единый след нашего присутствия — ничего, что могло хотя бы поколебать хрупкие временные и пространственные механизмы Вселенной.