Глаз идола [сборник] полностью

По прибытии в родимый XX век мы нашли себя в знакомой пещере на равнине Солсбери. Проникшись увещеваниями профессора, никто из нас не представлял себе, что еще мы можем увидеть. Стоит ли на месте Стоунхендж? Быть может, история похитила его у нас, подменив тыквенными грядами, окруженными шатким частоколом? На головах у туристов, набившихся в следующий до Уилтшира дилижанс, могли оказаться надетые задом наперед шляпы. На носах у них могли подпрыгивать очки, схожие с морскими звездами формой и размером. Если хорошенько подумать, покажется едва ли не чудом, что никакая подобная несообразность не бросилась нам в глаза, когда мы выглянули из той пещеры. Перед нами растянулась равнина, пыльная и сухая; Марлборо лежал на севере, Андовер — на востоке, а Лондон, насколько мы могли судить, всё так же кипел жизнью по берегам Темзы в считаных милях от нас, за линией горизонта.

Не знаю, как остальные, но я не сдержал долгого вздоха облегчения. Последняя треть нашей миссии была благополучно вычеркнута из списка, и новая глава в толстом фолианте с описаниями приключений Лэнгдона Сент-Ива подошла к своему счастливому концу. Его камера была полна удивительных снимков, а машина работала с безукоризненной точностью. Вон там паслась лошадь, запряженная в нашу телегу, надежно покрытую брезентом. Оставалось только погрузить на нее аппарат, забросить туда же прочие вещички — и катить себе прочь. Трепещи, Королевская академия наук!

Поднимая свой саквояж, я довольно ухмылялся. Но усмешка быстро сползла — что-то неопределенное стащило ее с моего лица, потянув за кончики губ. Что же это? Я озадаченно повернулся к Сент-Иву, и тот мгновенно понял: что-то не так. Внезапно я ощутил себя пещерным человеком, получившим мощный удар исподтишка — каменюкой по затылку.

Мой набор умывальных принадлежностей — я оставил его у родника с запрудой! Там не было ничего особенного, всего лишь расческа, щетка, брусочек мыла и склянка розового масла для волос. Я закопался в саквояж, надеясь, вопреки даже четкому осознанию обратного, что ошибся. Но не тут-то было: набор исчез, растворившись на непроторенных путях пролетевших столетий.

Нашей первой мыслью было поскорее вернуть его. Но это не сработало бы. Сколь тщательны бы ни были расчеты Сент-Ива, мы вполне могли прибыть целой неделей ранее или позднее нужной даты. Наше появление, как уже говорилось, могло застать пещерного художника за работой, и тогда пришлось бы забить его насмерть, пресекая распространение новостей о прорехе, взрезавшей самую ткань времени. Вселенная не должна прознать о наших шалостях, хотя — как я заметил Сент-Иву — она уже шла по следу из-за моей несказанной глупости. Сент-Ив ненадолго задумался. Возвращение, скорее всего, только усугубит проблему. И телега ведь не исчезла, верно? Вселенная не пошла вразнос настолько, чтобы стереть нашу телегу с лица земли. Надо полагать, римские захватчики все-таки явились точно по расписанию. И уж точно тот мегатерий накопал из грязи достаточно корешков своим рылом, чтобы утешить и себя, и Вселенную. Жаба вовремя проглотила жука, и всё шло как подобает. Наша паника оказалась напрасной.

Мы обернулись, намереваясь разобрать машину и погрузить ее на телегу, готовясь вернуться в Харрогейт через Лондон. На стене прямо перед нами виднелся наскальный рисунок — автопортрет художника и рассыпанные вокруг изображения доисторических зверей. Обмерев, мы с недоверием уставились на него с открытыми ртами. Моргая, я шагнул вперед, чтобы провести кончиками пальцев по высушенной безжалостным временем краске. Может, это какой-то чудовищный розыгрыш? Неужели какой-то дурно воспитанный зубоскал мог исковеркать древний рисунок, пока мы прохлаждались в далеком прошлом?

Автопортрет троглодита был исполнен на удивление подробно: широкий нос, нависшие брови, глубоко посаженные глаза с прищуром. Но вместо прежней хмурой гримасы лицо его украшала полуулыбка, за которую сам да Винчи был бы готов заплатить любому натурщику. Его волосы, в иной жизни встрепанные и буйные, теперь были аккуратно разделены прямым пробором и зачесаны за уши. Художник проявил даже известное мастерство, показав на них отблеск розового масла, который минувшие века так и не сумели стереть. Борода его, всё еще монументальная по нынешним стандартам, также была намаслена и красиво уложена в цилиндр, подобно бородкам египетских фараонов. Примерно посредине в нее было воткнуто и украшение — моя расческа. В одной руке пещерный человек сжимал мою щетку; в другой же — горлышко с благоговейным тщанием выписанной бутылочки масла для волос, тронутой розовым и апельсиновым оттенками заката.