Глаз идола [сборник] полностью

На берегах реки Ванги мы набрели на стоянку пиватинов — племени низкорослых аборигенов, — которым отдали немалую часть запаса спичек, получив взамен пару длинных узких каноэ. Билл Кракен пожертвовал карманными часами, выручив за них у местного шамана странный бамбуковый зонт с высушенной человеческой головой, болтавшейся на подвязанной к рукояти латунной цепочке. В те дни Кракен, безусловно, уже был не в своем уме, однако покупка своеобразного зонтика отнюдь не явилась проделкой сумасшедшего. В последующие дни водная стихия доставляла ему куда меньше неудобств, чем кому-либо из нас.

Наконец, мы отправились в плаванье вниз по реке Ванги — под серым покровом небес в вышине и под густым пологом зелени самых невероятных оттенков внизу. Река заметно поднялась из-за дождей, и ее усеивали заторы из поваленных деревьев и прочей растительности, валившейся в реку с обоих берегов. Сплавляться на утлых лодчонках в самый разгар ненастья лично мне казалось чуточку outré[30], как выражаются французы, но Сент-Ив и Пристли сошлись на том, что само плачевное состояние реки послужит усмирению огромных крокодилов, которые при безмятежной погоде имели привычку в поистине устрашающем количестве плескаться на мелководье. Что же до дождя, утюжившего землю с завидным постоянством, то он также был нам полезен, уже с месяц как загнав большинство племен каннибалов на окрестные возвышенности.

Стало быть, мы без остановки гребли и черпали, черпали и гребли… При помощи необычного и отчасти загадочного прибора собственной конструкции Сент-Иву как-то удавалось поддерживать свою трубку зажженной вопреки любым тропическим ливням; я же, несмотря на все муссоны, то и дело содрогался, ожидая, что мне в загривок вот-вот вонзится пущенный из боевой трубки отравленный шип, и с тревогой озирался по сторонам: мне всюду мерещились зубастые пасти голодных крокодилов, их полные злобы глазки навыкате.

К вечеру третьего дня плавания, уже вблизи от морского побережья, мы увидели нечто вроде небольшого размыва, песчаным языком слизнувшего часть речного русла. Берег над ним обратился в пещерку нескольких ярдов глубиной, скрытую от праздного взгляда под бахромою растительности и укутанную тенями нависших над нею акаций и пары невообразимо могучих тиков. К концу недели пещерке грозило неминуемое затопление, но прямо сейчас в ней было сухо, а мы нуждались в пристанище на ночь. Вытащив каноэ на песок, мы привязали их к стволам деревьев, а сами расселись в пещерке, чтобы согреться у радушного, весело трещавшего костра.

Ночь полнилась воплями дикого лесного зверья, рычанием пантер и истошным писком летучих мышей. Не раз и не два на песчаную банку выбирался щелкавший челюстями крокодил, чтобы смерить нас насмешливым взглядом и удалиться восвояси. К вящему изумлению профессора к пещере выбежала и стайка карликовых гиппопотамов; они тоже внимательно оглядели нас, моргая и позевывая, а затем вскарабкались выше и скрылись в подлеске. Свой восторг Сент-Ив объяснил тем, что подобных тварей обыкновенно можно повстречать только в Африке, чем подвиг Пристли поведать нам весьма странную и печальную повесть — историю жизни доктора медицины Игнасио Нарбондо. Этот самый Нарбондо, по-видимому, жил в позапрошлом столетии и имел в Лондоне собственную врачебную практику. В какой-то момент он объявил об открытии несметного количества чудотворных сывороток, одна из которых, говорят, разрешала межвидовое скрещивание самых несообразных животных: свиней с рыбами или птиц с ежами. Вскоре Нарбондо выставили из Англии, объявив вивисектором, хотя тот и клялся в своей безвинности и в действенности своих снадобий. Три года спустя, претерпев те же гонения и в Венеции, упрямый доктор отплыл из Момбасы со стадом карликовых гиппопотамов, вознамерившись переправить их через Индийский океан к Малайскому архипелагу и скрестить с огромными шерстистыми орангутанами, которыми изобилуют тропические леса Борнео.

По уверению Пристли, доктор был одержим идеей причалить однажды к доку в Марселе или в Лондоне, чтобы маршем сойти на берег во главе целой армии несусветных потомков двух наиболее нелепых существ, каких только можно вообразить, попутно вселяя в цивилизованный мир подобие того страха, какой, должно быть, вселял Ганнибал, некогда выскочивший из-за Альп с доброй сотней боевых слонов. Впрочем, с той поры Нарбондо никто не видел. Он бросил якорь в Сурабае и исчез в джунглях со своими питомцами, чтобы, подобно капитану Ингленду на Маврикии, «раствориться» среди туземцев. Сделался ли Нарбондо за пролетевшие с той поры годы легендарным «диким человеком с Борнео», оставалось только гадать. Кто-то уверял, что так и было, но другие рассказывали, будто бы он скончался от тифа в Бомбее. Напичканные его сывороткой гиппопотамы, однако, со временем размножились и неплохо себя чувствуют в пределах небольшой области на востоке Явы.