– Он считал, что вертикальные линии, стремящиеся вверх, несут духовный смысл, а горизонтальные – земной. И что, конструируя свои картины как решетки с прямыми углами, он обнажает скрытую гармонию мироздания. Эта идея возникла не на пустом месте, это результат его приобщения к теософии.
Мона не все понимала, но заметила на картине множество восходящих вертикальных мазков, которые составляли перпендикуляр (не всегда точный) к горизонтальным линиям, которые по большей части видны на первом плане. Ох уж этот первый план! Он смущал ее больше всего. Художник, по ее мнению, уж слишком вольно обошелся с натурой. Сколько бы Анри ни говорил, что это голландские польдеры, она видела только перемазанную палитру!
– С этими твоими словечками: “теософия”, “экспрессионизм”, “абстракция”… я заранее знаю, что урок Мондриана будет очень сложным.
– Да, он может быть очень сложным. Но необязательно. Его можно уместить в одно-единственное, совсем не сложное слово: упрощай! Мондриан предельно упрощает свою живописную манеру, упрощает краски, не заботясь о том, насколько они соответствуют природным, в этой картине он сосредоточивается на простейшей, нехитрой материи – сене. Обычно, когда речь заходит о преобразованиях, все думают, что они затеваются ради усложнения, что изменить, перестроить значит что-то прибавить, а не убавить. Мондриан убеждает нас в обратном. Упрощай. Упрощай, Мона. Ясно?
– Да, Диди, думаю, мне ясно.
Итак, начальная школа позади. А впереди – коллеж. Но Мона об этом как-то не думала. Она веселилась и хохотала вовсю на празднике, который устроили по случаю окончания учебного года. Втроем с Лили и Жад они соревновались в сбивании мячиками пирамидки из банок. Мячики летали снова и снова, пирамидка с грохотом рассыпалась, девчонки заливались смехом.
В класс они пришли все еще взбудораженные. Там мадам Аджи выставила на обозрение макеты, над которыми ученики работали весь год. Всеобщее любопытство вызывала модель Луны в подсвеченной коробке, которую сделал Диего при сомнительном участии Жад. Взрослые толпились и толкались, чтобы посмотреть на эту работу. И вдруг – в суете никто не понял как – случилось несчастье. Луна из папье-маше оказалась раздавленной. Большой серебряный шар превратился в плоский блин. Из-за чего: из-за каких-то неполадок? Из-за толкучки? Или это была злая шутка завистника? Никто ничего не заметил. Какая-то дьявольская проделка. Модель была сломана. Позвали Диего и все ему сказали. Он выслушал молча, замер на несколько мгновений и ушел. Больше его не видели.
А в макете будущей комнаты Лили, который сделали они вдвоем с Моной, появилась очень милая деталь. На огромную кошачью лежанку девочки уложили фигурку кота. Это была фигурка Вертунни, которую Мона взяла в лавке. Она вспомнила, что их денди-коллекционер собирал фигурки, чтобы разыгрывать с ними сцены из своего прошлого, устраивать такой театр воспоминаний. И решила сделать все наоборот: свинцовый котик в игрушечной комнате – это был призыв, мольба, обращенная к отцу Лили, который, как и другие родители, пришел полюбоваться изделием своей дочери. И послание было услышано: он поклялся Лили, что кот поедет с ними.
Лили на этом не остановилась и стала просить отца, чтобы он пригласил в гости Мону и Жад в Италию, как только они туда переберутся. Он уклончиво пообещал, что позовет их осенью, в каникулы.
– Осенью! – возмутилась Лили. – Это еще так нескоро! Опять ты… Не могу больше! Не могу, не могу!
Мона поняла, что надо успокоить подругу, и принялась заговаривать ей зубы:
– Лили, послушай, до осенних каникул четыре месяца. – Она посчитала на пальцах. – А в году их двенадцать, три раза по четыре. Значит, четыре месяца – это треть года. Осталось ждать всего ничего!
Эта простая математическая выкладка (сразу видно: школьные уроки не пропали даром) позабавила Лили. Она улыбнулась, и все три подружки побежали опять вышибать банки.
