– Посмотри, Мона, некоторые фигурки тут можно распознать. Какие?
– Я вижу человека на белом коне, он одет в синее, за спиной у него плащ. Конь и всадник как будто взлетают в небо. А вокруг… трудно сказать. Какие-то черные штуки, вроде кусков угля, летают по всему рисунку, и что это такое, непонятно.
– Да, слов не подберешь. В том, что окружает всадника, можно углядеть какие-то природные мотивы: дерево, облако на небе, пригорок, но, по сути, это произвольные и, что интереснее всего, даже не пытающиеся походить на что-то нам известное формы. Потому мы и называем их абстрактными. Я расскажу тебе одну историю по этому поводу. Дело было в 1908 году в немецком городе Мурнау. Однажды вечером Кандинский зашел в свою мастерскую и в потемках наткнулся там, у себя дома, на что-то неизвестное. Это была загадочная картина, написанная яркими красками, но лишенная всякого сюжета. Он не понимал, что это за работа, но она его сильно впечатлила.
– Откуда же она могла взяться в его мастерской? Может, кто-нибудь решил его разыграть?
– Шутку сыграла сама судьба. Случилось вот что: в сумеречном свете он не узнал одну из своих собственных картин. Просто она стояла на боку. И в перевернутом виде он не сразу понял, что это пейзаж, а увидел фонтаны красок и пучки причудливых линий.
– А, так она была перевернута… Я поняла: самое главное – красота линий и оттенков акварели и туши. Что-то такое уже было у Уистлера, помнишь?
– Верно, Мона. А теперь посмотри-ка на всадника.
– Всадник, – заговорила Мона дрожащим от волнения голосом, – образует диагональ, – это слово она произнесла с некоторой гордостью, – он прыгает на своем коне, но так стремительно, будто это не конь, а ракета. А желтое, оранжевое, фиолетовое – это как взрыв внутри синей рамки, огонь в небе из сопла взлетающей ракеты.
Мона вытянула руку параллельно телу коня и длинному облаку, изображая взлет самолета. И зарычала, как мотор. Это подало идею Анри, который нежно сжал вытянутые пальчики внучки. Он вдруг сообразил, что время создания этого рисунка совпадало с изобретением воздухоплавания. И рассказал Моне о подвигах Луи Блерио, который в 1909 году пересек Ла-Манш на своем моноплане, и о первых дерзких шагах покорителей неба. В Кандинском, как во многих художниках его поколения, уживались два, казалось бы противоположных, устремления: с одной стороны, они хотели вернуться к истокам, к народным культурам, примитивным, а то и грубым; с другой – увлекались плодами научных открытий и технических достижений начала века.
– Забавно, – сказала Мона, – миллионы людей испокон веков жаждали попасть на небо, думали, что их там ждет рай. А Кандинский говорит, что благодаря современному прогрессу можно будет легко навестить Господа Бога и его ангелов еще до того, как умрешь.
Анри удостоверился, что Мона очень ловко сформулировала свою мысль, но сама эта мысль слишком наивна – явно внучка еще не завтра перешагнет из детства в подростковый возраст. Ей еще многое надо объяснить, прежде чем она поймет значение этого символа. Кандинский, конечно же, не имел в виду, что с помощью какой-нибудь машины люди смогут теперь быстренько запрыгнуть на небеса, образ завоевания пространства нужен ему как призыв человечеству обратиться к области духа.
– Да, Мона, так и есть, – сказал он, подумав. – Всадник свободен, мчится, куда захочет! Навстречу приключениям! К тому же он синий, что важно, ведь это цвет неба. Ты мне это сама говорила перед “Прекрасной садовницей” Рафаэля. Синий всадник – аллегория нашего разума, который не знает преград. Синий всадник –
– …и в нашем подсознании, – вставила Мона, вспомнив о Климте и докторе Фрейде.
– Правильно. Кандинский не довольствуется обращением к глазу и сознанию зрителя, потому что это значит обращаться к тому, что составляет поверхностную часть человеческого существа. Он хочет обращаться к душе.
Мона стояла с озадаченным видом. Как это – обращаться к душе? Анри заметил ее замешательство. И вдруг стал напевать. Голос у него был низкий, глубокий. Это было начало “Полета валькирий” Вагнера, и первые же звуки заставили Мону покачнуться. Анри улыбнулся:
