Мона никогда раньше не видела Центр Жоржа Помпиду, который Анри Вюймен, как и все, называл “Бобур”. Так еще в Средние века называлось место, где построен центр имени Помпиду, одного из президентов Франции, любителя современного искусства, и старинное название одержало верх над новейшим. Когда Мона с дедом подошли к музею, она была потрясена: здание, оплетенное разноцветными трубами, походило на гигантскую игрушку, было трудно представить себе, что в таком легкомысленном помещении может располагаться музей. Бобур создавал пространство игры посреди июльского города. Двое гимнастов и впрямь словно играючи выделывали акробатические трюки на покатой эспланаде перед музеем: один становился на руки, другой забирался по его телу, как по лесенке, и принимал такую же позу, опершись ладонями о подошвы первого. Под стать архитектуре Бобура, где все вверх ногами и шиворот-навыворот, заметила Мона. И Анри подтвердил: всё, что должно находиться внутри, то есть лестницы, лифты и коммуникации: вентиляция, водопровод, электрические провода, – выведено тут наружу, выставлено напоказ. Мона уже воображала, как она заберется на самый верх и покатится вниз по широким трубам, как на площадке аттракционов, но Анри разрушил ее фантазии: они вошли в просторную галерею самого классического вида, и он подвел внучку к небольшому рисунку на бумаге.
Мона двадцать минут прилежно разглядывала рисунок, уверенная, что за внешней простотой скрывается что-то очень сложное. Ей понравилось имя художника, кристально звонкое: Василий Кандинский.
– Это русское имя, – уточнил Анри. – Он родился в Москве в 1866 году. А небольшой рисунок, который ты видишь, сделан в 1911-м, когда художнику было сорок пять лет, то есть он уже был зрелым человеком. К тому же уравновешенным и рассудительным по натуре. Он вполне мог бы стать университетским профессором. И даже перед мольбертом всегда стоял в щегольском костюме, а не в расхлябанной блузе.
– Правда? А впечатление такое, как будто рисовал ребенок.
– Да, можно так подумать, но вспомни, о чем мы говорили перед картиной Сезанна?
Мона помнила смутно и попросила деда освежить ее воспоминание. Анри снова объяснил, что некоторые художники стремились вернуться к примитивному языку детства и довести эту, казалось бы, неприемлемую для взрослого человека манеру до максимальной выразительности.
