– Вот видишь, музыка способна затрагивать в тебе самые чувствительные струны: твоя душа откликнулась на нее. Так вот, Кандинский, который был тонким знатоком музыки, требовал, чтобы живопись обрела такую же проникающую способность и создала новый язык, пробуждающий тотальные эмоции. Он хотел научить нас, – Анри цитировал по памяти, – “ощущать Дух во всех материальных и абстрактных вещах”. По его словам, все, абсолютно все может быть свято. Мы должны внимательно приглядываться к окружающему миру и улавливать божественное касание в формах, красках и очертаниях любого, даже самого непритязательного предмета, изготовленного в какой-нибудь глухой русской деревушке, в луче света и пении птицы. Тогда, чтобы в нас загорелся огонь, не нужны никакие храмы, искра его есть везде.
Мона все смотрела на рисунок Кандинского, но не столько на всадника, сколько на цветовые пятна, особенно на мерцающе-синюю краску и ломаные густо-черные линии. В ушах ее звучал “Полет валькирий”.
Солнечным июльским утром Поль вместе с Моной отправились в Нормандию, на рынок в Эврё. Поль арендовал там на воскресенье небольшой прилавок под открытым небом, расположенный между ларьком старьевщика и палаткой, где пекли блины. На прилавке стояло штук шесть старинных телефонов с диском, которые Поль разобрал и переделал так, чтобы они могли принимать звонки с мобильников. Самой выдающейся была деревянная модель с металлическим колокольчиком, точь-в-точь аппарат времен Марселя Пруста. К прилавку подходили любопытные, останавливались, их становилось все больше. Поль без устали демонстрировал свой товар. К концу дня вокруг него скопилась небольшая толпа. Он привез только образцы, поэтому, чтобы получить аппарат, надо было сделать индивидуальный заказ. Это несколько огорчало, но и раззадоривало покупателей. Результат получился внушительный. К половине восьмого вечера у Поля набралось одиннадцать заказов по триста евро каждый. Его сфотографировал и пообещал написать о нем коротенький материал репортер местной газеты “Париж – Нормандия”. Мона придумала, чтобы отец позировал с деревянной трубкой в одной руке и мобильником с сенсорным экраном в другой. Старьевщик и торговец блинами были в восторге: поток людей, которых приманивал прилавок Поля, им тоже обеспечил неплохую прибыль. В награду за труды Мона получила красную вязаную шапку и нормандское лакомство: блин с расплавленным сыром-ливаро и листьями салата.
Когда Поль уже сворачивался, к нему подскочил последний клиент:
– Покупаю у вас бакелитовый аппарат прямо сейчас за шестьсот евро!
И давай совать Полю наличные мелкими купюрами. Ошарашенный Поль отклонил предложение и вежливо ответил, что в настоящее время принимает только заказы.
На обратном пути в Монтрёй Мона не сводила глаз с отца. Несмотря на сегодняшний успех, он оставался неизменно спокойным и скромным, таким, как всегда. Мона была страшно счастлива и спросила, за какую сумму он согласился бы продать телефон. Этот – ни за какую, ответил Поль. Потому что это первый, который у него заработал.
– Даже за десять тысяч евро?
– Даже за пятьдесят тысяч, – засмеялся Поль и попросил Мону не рассказывать об этом разговоре маме.
Мона готова была броситься отцу на шею, так ей нравилось его трогательное отношение к драгоценному телефону. Но Поль сидел за рулем, а попасть в аварию было бы как-то некстати. И Мона удовольствовалась тем, что сжала в кулаке свою ракушку на леске и вдруг ощутила невероятный прилив теплых чувств.
Анри и Мона шли в Бобур по широкой улице Риволи, прекрасному образцу османовского архитектурного стиля, мимо больших витрин универсального магазина “Базар де л’Отель де Виль” в доме номер 52. В одной из них размещалась сияющая, полностью оборудованная ванная комната, в которой была душевая кабинка с несколькими лейками. Интересно, что будет, сказала Мона, если кто-нибудь начнет мыться тут голым у всех на виду. Анри, подхватив ее мысль, сказал, что начиная с XX века такая выходка вполне может считаться художественным произведением, которое называется “перформансом”, и стал развивать эту тему:
– Во время Первой мировой войны появилось течение “дада”, сторонники которого придумали новый вид кабаре, совершенно безумный, где люди выделывали черт знает что: орали, скакали, кривлялись, что-то декламировали. Эта полная анархия предлагалась публике как чистое творчество, выражающее абсурдность эпохи. Но особенно вкус к перформансу проявился после Второй мировой, произведениями искусства стали называть какие-то действия, не имеющие ничего общего с эстетикой и хорошим вкусом. Например, один человек стреляет другому в руку, мужчина и женщина исступленно орут друг на друга, молодого человека, по его собственному желанию, замуровывают в каменный столб, и он сидит там неделю. Такие вот действия, дикие, дурацкие, несуразные, абсурдные, притязали на то, чтобы их считали произведениями искусства.
Анри чувствовал, что у Моны от его слов голова идет кругом, и в довершение всего прибавил:
