– Да. Главная и второстепенная. Белый профиль задвинут на второй план, та голова, что нарисована вполоборота, не только заслоняет, но и стирает его. И у нее много характерных черт: похоже, на ней маска, сделанная из нескольких частей, окрашенных в бледные тона красного, зеленого, серого и синего цветов. Мы видим что-то вроде грубо намалеванных усов, но это может быть и проступающая черная кожа. Таким образом, в этой голове можно углядеть намек и на человека, чья личность скрыта под маской – а сама эта экзотическая маска сродни тем, какие нам встречались у Ханны Хёх, – и на чернокожего. Так или иначе, кто это, неизвестно. Кроме того, согласись, есть в этом изображении что-то устрашающее.
– Да, это из-за рта: два торчащих клыка наводят на мысль о вампире или о звериной пасти. Да еще в глубине, у самой глотки, нарисована красная решетка. Но самое ужасное – два желтых глаза.
– Тут есть чему ужаснуться. Эти глаза напоминают о всеобщем увлечении наркотиками, которого, увы, не избежал и сам Баския. В восьмидесятые годы в Нью-Йорке огромное количество молодых людей одурманивали ими себя, чтобы достигнуть измененного состояния сознания: одни ощущали прилив энергии, другие впадали в эйфорию, третьи, наоборот, успокаивались.
– Выходит, эти рисунки – реклама наркотиков?
– Можно считать и так, потому что они свидетельствовали о силе наркотиков, которые расширяют возможности человеческого восприятия и обостряют его. Однако Баския сам серьезно пострадал из-за злоупотребления этими веществами и очень дорого заплатил за свои эксцессы. Взгляни еще раз на эту причудливую голову и на зубастый профиль, который виднеется за ней: в этой паре есть что-то притягательное и одновременно отталкивающее.
– Да. Эта выглядывающая слева рожа вообще похожа на череп.
– Вот именно. Баския часто рисовал черепа, даже череп своего близкого друга Энди Уорхолла.
– Какое-то знакомое имя.
– Еще бы! Энди Уорхолл – классик того направления 1960-х годов, которое стали называть “поп-арт”, и он очень поддерживал Баския. И оба, что любопытно, любили изображать черепа. Жан-Мишель Баския, как и его старший современник Уорхолл, в детстве много болел и лежал в больницах. Он вырос в бедном квартале Нью-Йорка и однажды попал под машину.
– Как Фрида Кало.
– Точно. Но Баския был тогда еще младше, чем Фрида Кало, когда с ней это случилось, – в мае 1968 года ему было только семь лет. Он получил серьезную травму, и врачам пришлось удалить ему селезенку. Выздоравливая, он погрузился в учебник анатомии, и с тех пор у него появилось пристрастие рисовать разные части человеческого организма. А еще Баския обожал осматривать музеи, особенно нью-йоркский Метрополитен-музей. Как и Уорхолл, он отлично знал историю живописи, и в этой картине угадывается традиционная тема – о тщете всего сущего.
– Да-да! Эту картину хорошо бы повесить около луврского натюрморта с головой ягненка Гойи. Там тоже темный фон, и две почки похожи на эти два желтых глаза. А в самом центре красная семерка!
Анри не сразу понял, что она имеет в виду. Но Мона указала на часть картины, которая и в самом деле была похожа на цифру семь. Семерка как будто держалась на гвозде в верхнем углу головы, над левым глазом. Именно она была заштрихована красным, здесь же собралось множество красных кружочков, похожих на кровяные тельца или клетки. Да, Анри теперь ясно видел семерку.
– Верно, Мона. Продолжай!
– Видишь, Баския показал ту часть мозга, которая больше всего раскалилась. Красный и желтый – все прямо кипит. Все в огне.
Анри был поражен прозорливостью девочки. И вправду, эта голова, наполовину механическая, наполовину биологическая, наполовину человеческая, наполовину звериная, наполовину черная, наполовину белая, так и полыхала. Причем пламя охватывало именно левое полушарие, отвечающее за речь, за слова, наиболее важное для художника, который выражал себя с помощью граффити. Цифра семь также рифмовалась с числом двадцать семь, это возраст (роковой для многих), в котором художник погиб от передозировки наркотиков.
– Если внутри горит огонь, – сказал Анри, – то желтые глаза светятся собственным светом и вырываются из тьмы. Лицо на картине выходит из тени. В этом суть искусства Жана-Мишеля Баския: он выводит из тени городскую культуру Нью-Йорка, выводит из тени граффити, выводит из тени творчество чернокожих американцев, их происхождение и трагическую историю от рабства до расовой сегрегации, выводит из тени их самых ярких, самых талантливых представителей, великих джазменов, боксеров и, разумеется, самого себя.
– Выйди из тени! – торжественно произнесла Мона.
Покинув Бобур, Анри едва не высказал Моне, в чем секрет ее речи. Но сдержался. Не подходящее было для этого время, лучше дождаться более счастливого дня. А Мона всю дорогу вглядывалась в граффити, которые попадались повсюду на парижских стенах. И думала: возможно, кто-нибудь из их авторов когда-нибудь прославится, как Баския, и его произведения попадут в крупнейшие музеи мира.
