– Слушай, Мона, ты знаешь, я не мастер говорить. Но знай, мы оба гордимся тобой. Уму непостижимо, как мужественно ты себя вела почти целый год. Тебе было плохо, но ты никому не пожаловалась, у тебя с дедом была тайна, и ты ее хранила, ты хотела побольше узнать о своей семье и имела на это право. Я сам очень любил Колетту. И все ее любили. Это была необыкновенная женщина. И тебя, Мона, она так любила! Она бы тоже гордилась тобой. Скажу тебе больше: вы с ней одинаковые, совершенно одинаковые.
– Хочешь, давай поговорим о ней? – робко предложила Камилла.
Мона ничего не ответила. Слова отца она выслушала и стерпела, но простить мать за то, что та прочитала ее дневник, не могла. Когда первый раз в жизни сталкиваешься с тем, что человек, в котором ты привык видеть своего защитника, заставляет тебя испытывать боль и унижение, это очень мучительно.
Такими, как прежде, отношения Моны и мамы не будут уже никогда. Что-то умерло в душе девочки, и наступила скорбь. Но – в этом Мона была твердо убеждена – должно было начаться что-то новое. Только не сразу.
Итак, все выяснилось, так что теперь Анри впервые повел Мону в музей с ведома ее родителей. Что он сказал им? Истинную правду: что сорок восемь раз, по средам Мона ходила не к детскому психиатру, а смотреть картины и скульптуры вместе с ним, и не что иное, как эти визиты оказали на нее целебное действие. Когда Камилла и Поль узнали об этом фокусе, они были обескуражены. И их не столько удручили обман и нечестность, сколько сознание того, что они пропустили, не заметили важную часть взросления Моны, так что теперь их отделяло от дочери огромное расстояние.
Для Моны же взорвался целый мир. Первая вспышка гнева прошла, но ей все время хотелось укрыться во мраке. Да, во мраке. Вторжение в ее личный мир глубоко оскорбило ее, и ей хотелось уйти в темноту. Как ни удивительно, тот самый обрекающий на одиночество мрак, который она так ненавидела и которого боялась из-за угрозы слепоты (это и правда страшно: ты ничего не видишь и думаешь, что тебя тоже никто не видит), стал ей желанен. По крайней мере, думала она, в темноте все исчезнет. Так она и сказала Анри на подходе к Бобуру:
– Иногда мне так грустно, что хочется исчезнуть.
Такая тяга к смерти ужаснула Анри. Надо было стереть сажу, зачернившую ее ум. Самое время посмотреть на рисунок Жана-Мишеля Баския.
