Мона простояла перед картиной несколько долгих минут и в основном разглядывала черные мазки. Они притягивали ее, и она думала о том, сколько раз за время посещений музеев она засматривалась на эту краску: перед светотенью Рембрандта, перед “Портретом Мадлен” работы Мари-Гийемин Бенуа, перед Гойей, Курбе, Малевичем, Хартунгом и Бергман.
– Это нарисовал какой-то одержимый, – сухо сказала она.
– В некотором смысле, – кивнул Анри, – он действительно был одержимым. И это отчасти объясняется тем, что уроженец Бруклина Жан-Мишель Баския, так звали этого художника, был чернокожим. В Америке того времени это значило быть в глазах общества несколько ущербным. А Баския решил мнимую ущербность превратить в достоинство силой своего необычайного художественного таланта – этой мыслью он и был одержим. Что ж, это ему удалось, он стал одним из самых знаменитых художников во всем мире.
– Оно и видно – раз его картины очутились здесь.
– Да, здесь, в Бобуре, и в других крупнейших музеях мира. А начал он, представь себе, с того, что рисовал на улице. Баския – один из родоначальников того, что мы сегодня называем граффити, или стрит-арт.
– По-моему, в этом рисунке есть что-то варварское, и он заражает своей энергией.
– Баския рисовал непрерывно, но карандаш нарочно держал неловко (“как паралитик”, – говорили о нем), удерживая его безымянным пальцем. Поэтому карандаш скользил, выпадал из руки, и он его поднимал. Порой карандаш двигался с такой бешеной скоростью, что художник еле поспевал за ним. Этим и объясняется энергичность вот этой головы.
– Головы? Но их же здесь две!
