Мона быстро усвоила основной принцип инсталляции и принялась исполнять инструкцию, переходя от одной плиты к другой. Это заняло минут шесть. Но у нее вдруг возникло чувство, что, хотя в инструкции это не сказано, инсталляция предназначена не только для глаз, но и для тактильного восприятия, для телесного контакта. Чтобы проверить это чувство, она проделала нечто удивительное: повторила все действия с закрытыми глазами. Начала с первого элемента: поднялась на ступеньку, прижалась спиной к плите, вслушиваясь, как проникает в нее энергия материи, и простояла так восемнадцать минут. Потом, не открывая глаз, ощупью добралась за полторы минуты до второй, центральной плиты, села на сиденье и просидела те же восемнадцать минут. Наконец, ровно столько же неподвижно пролежала на третьей плите, впитывая жизненную силу и из нее. По окончании этого долгого медленного ритуала она открыла глаза, подняла голову и тут же увидела рядом с собой перечеркнутое шрамом и почему-то постаревшее лицо деда. Он молча улыбался. Казалось, собирался убаюкать ее каким-то рассказом. Но вместо этого заговорила она:
– С ума сойти, Диди, сколько всего можно почувствовать. Понимаешь, мне всегда хотелось потрогать скульптуры – и Микеланджело, и Камиллы Клодель. И только один раз я осмелилась прикоснуться пальцем к картине Гейнсборо, ну да, и еще вот в бочку Луизы Буржуа забралась. Но оба раза чувствовала себя вне закона. (“Забавное выражение”, – отметил про себя Анри.) А в этот раз фантастическое, непередаваемое ощущение: можно совершенно законно прильнуть к художественному произведению, без того чтобы тебя отругал смотритель.
– Скажи, Мона, почему тебе захотелось так сделать?
– Потому что я поняла: художник говорит со всем твоим телом. А здесь вообще осязание важнее зрения. И я очень рада, что есть художники, которые хотят действовать на все тело.
– Которые обращаются не только к зрению, но и к другим чувствам. Это напомнило мне слова Сент-Экзюпери: “По-настоящему можно видеть только сердцем. Суть вещей незрима для глаз”. Но продолжай.
– Я хочу сказать, когда идешь в музей, заранее знаешь, что нужно будет смотреть и обычно подолгу. И мне это ужасно нравится. Но тут сама инсталляция как будто позвала меня, чтобы я что-нибудь сделала со своим телом. Что-то очень простое! Достаточно встать, сесть и лечь.
– Ты рассказываешь об этой инсталляции лучше, чем мог бы я. Давай дальше!
– Ну вот, я говорила, что все просто, как бывает в жизни каждый день. Но… как бы это сказать?.. вдруг понимаешь суть этой простоты, и это потрясающе, потому что ты ее воспринимаешь всем телом: руками, ногами, головой.
– Ты для этого закрыла глаза?
– Ну да!
Мона пожала плечами, словно извиняясь: такая уж она есть. Она боялась, что Анри не понравятся ее эксперименты с закрытыми глазами. Но он понял: ей это понадобилось, чтобы справиться с бедой, притаившейся в темноте. И, как ни удивительно, это сработало. Работа Марины Абрамович доказала ей, что во тьме таятся бездны бытия, где что-то происходит, и что жизнь возможна не только при свете дня. Иначе говоря, она исследовала темноту, погрузилась в нее и не утонула и теперь меньше боится, что ее захватит мрак. Немножко меньше.
