– Все не так просто. Давид, повторяю, по натуре был бунтарем, а такие люди не держатся за прошлое. Наш долг, говорил он, знать прошлое, чтобы вдохновляться им и черпать в нем то, что может послужить для построения будущего, будущей эпохи Просвещения. Видишь вон того белокурого мальчика на картине? Он стоит поодаль, и его прикрывает скорбящая бабушка. Это не просто незначительная деталь. Что выражает его лицо? Страх? Понятно, как же иначе – он еще ребенок. Но в его взгляде восхищение клятвой Горациев. И это означает направленность в будущее, надежду на обновление, возрождение, несмотря на происходящую трагедию. В мальчике рядом со страхом живет преклонение перед отвагой Горациев, а значит, в нем уже закипает бунт.
– Ладно, ты победил, я начинаю лучше относиться к этому Давиду.
– Вот и хорошо. Эта картина завершена в 1785 году. А что произошло через четыре года, 14 июля 1789-го? Я говорю тебе об этом каждый раз, когда мы проходим мимо Июльской колонны с Гением Свободы наверху.
– Взятие Бастилии! Это на площади рядом с твоим домом.
– Правильно. А до этого было другое событие. Двадцатого июня в Версале множество людей, собравшихся в Зале для игры в мяч, поклялись в решимости добиться принятия конституции королевства. Это собрание противников абсолютизма состояло из представителей третьего сословия, то есть практически всей нации, за исключением дворянства и духовенства. С этого началась Французская революция. И вот Давиду поручили запечатлеть этот исторический момент. И он начал писать огромное полотно, которое осталось неоконченным. Но это не важно, сама клятва имела грандиозные последствия: 4 августа того же года были отменены привилегии первых двух сословий, а 26-го – принята Декларация прав человека и гражданина. В ней говорится, что я и ты, ты и я, все мужчины и женщины, все люди вообще и каждый в отдельности свободны и равноправны. Это было долгожданным осуществлением идеалов эпохи Просвещения. Ради этого стоило бунтовать.
Мона и Анри вышли из музея. Мону это посещение Лувра ошеломило. Уже в Монтрёе, у самого дома на углу площади Бара она посмотрела на деда встревоженным, как у белокурого мальчика на картине Давида, взглядом и спросила, не происходит ли бунт в ней самой.
Он улыбнулся и почувствовал, что любит ее больше, чем когда бы то ни было:
– Нет, Мона, в тебе происходит революция.
“М… Б… К… И… Н…” Правый глаз видел отлично. “Б… К… М… Н… И…” Левый тоже. Осмотр у доктора Ван Орста показал, что зрение у Моны прекрасное. Камилла была в восторге от того, что дочь видит даже мелкие буквы. Утешительный результат теперь, когда прошло уже четыре месяца со дня несчастного случая. Правда, Мона так ничего никому и не сказала про то, как десять дней тому назад свалилась с лестницы в отцовской лавке. Ободренная успехом Мона даже объявила, что может прочесть висящую рядом с таблицей надпись крохотным шрифтом. Доктор Ван Орст улыбнулся и предложил ей попробовать. Оказалось, что девочка с удивительной зоркостью видит каждую палочку и каждый изгиб черных букв. Тщательно выговаривая каждый звук, она продекламировала на весь кабинет:
– “Клятва Гиппократа. Вступая в ряды медицинского сообщества, я торжественно обещаю хранить верность законам чести и долга. Моей первой заботой будет хранить, поддерживать и улучшать физическое и психическое здоровье отдельных людей и всего общества. Клянусь уважать каждого пациента, его самостоятельность и его волю, независимо от его положения и его убеждений. Клянусь помогать им, если они ослаблены, уязвимы, защищать от любой угрозы их достоинство и неприкосновенность”.
Камилла и Ван Орст, восхищенные этим подвигом после так испугавшей всех временной слепоты, от души похвалили Мону. Ван Орст повторил испытание, предложив ей прочитать с того же расстояния другой текст. Мона и это выполнила без труда. Настоящее чудо!
– Можно сделать точное измерение, но я и так могу сказать, что у нее зрение минимум на восемнадцать, – сказал доктор.
– Слышишь, Мона? Восемнадцать баллов из двадцати! – воскликнула Камилла.
– Нет-нет, мадам, – поправил ее Ван Орст. – Восемнадцать десятых. У Моны острота зрения, как у снайпера.
После консультации, идя с дочкой по оживленным парижским улицам, Камилла пребывала в необычном для нее приподнятом настроении и даже размечталась:
– Откуда у тебя такое зрение? Наверное, от отца. И уж точно не от меня. Снайпером ты, конечно, не будешь, это уж слишком. Но может быть, станешь военным летчиком, и я буду махать тебе рукой с Елисейских Полей во время воздушного парада 14 июля! А ты из кабины разглядишь меня в толпе!
Но Мона не очень-то слушала ее и вдруг спросила:
– Мама, а что это был за текст?
– Какой текст, дорогая?
– Ну, тот, на стене, который я прочитала.
– А! Я думаю, это клятва Гиппократа.
– А кто такой Гиппократ?
– Отец медицины. Он жил в античном мире и был первым, кто установил главные правила врачей. Некоторые доктора вешают клятву у себя в кабинете, потому что для них она очень важна.
