Пожалуй, девочка права, подумал Анри. Но предпочел промолчать. Его, конечно, подмывало рассказать Моне, что Давид, избранный депутатом Конвента, не моргнув глазом проголосовал за казнь Людовика XVI, называемого Капетом, пережил кровавые годы Террора и без дрожи смотрел, как на площади отрубают головы его бывшим товарищам и заказчикам. К этому надо бы добавить, что когда в конце 1794 года он сам оказался под угрозой, то повел себя как жалкий трус и, едва ощутив на затылке “ледяное дыхание” гильотины, отрекся от своего друга Робеспьера. И наконец, упомянуть, что его пламенная страсть к демократии, преданность идеям “Друга народа” Марата, которого он изобразил мученически умирающим в ванне после покушения Шарлотты Корде, через десять лет легко уступили место культу императора Наполеона. Но посвятить внучку во все изгибы причудливой судьбы этого, действительно ужасного, человека значило бы безнадежно уронить в ее глазах, бесспорно, великого художника, и тогда она бы не смогла оценить все то, что заложено в его произведении, а этого Анри не хотел.
– Не думаю, что Давид любил жестокость. Главное в другом: он был бунтарем и открыто сражался с идеями и нравами либертинов.
– Помню-помню! Ты мне рассказывал про них, когда мы смотрели Ватто.
– Да. Либертинаж, распространенный при Людовике XV, не заглох и при Людовике XVI. Воплощением его в литературе стал венецианский писатель и авантюрист Джакомо Казанова, а в живописи тот самый “мэтр Фраго”, о котором мы говорили в прошлый раз. А еще Франсуа Буше, самый известный из всех. Когда Давид был еще юношей, а Буше – на пороге смерти, они встретились. Встреча была недолгой, Буше не стал учителем молодого художника и только надавал ему советов, не успев, на свое счастье, увидеть, как этот юнец превратился в знаменитейшего художника своего времени. На счастье, потому что Давид, по выражению Виктора Гюго, “гильотинировал” Буше. Разумеется, символически! Кумир публики и своих учеников, всемогущий Давид действительно стал безжалостным могильщиком искусства рококо. И в “Клятве Горациев” хорошо видна эта его подрывная роль: все, от строгих геометрических линий колонн и арок до решительных поз персонажей, подчинено суровой, безукоризненной гармонии и проникнуто героическим духом. Мирно воркующие в парке влюбленные с картины Гейнсборо, кажется, остались в каком-то другом мире.
– А уж Ватто с его бедным “Пьеро” вообще провалился в глубокую яму!
– Отлично сказано! Помнишь, я говорил тебе, как Виван-Денон случайно нашел и купил “Пьеро” в 1804 году, как раз когда он был назначен первым директором Лувра? Так вот, представь себе, Давид за это яростно его ругал.
– Жутковатый тип этот твой Давид, должно быть, он нравится воинственным натурам. Ты и сам так думаешь, правда?
– Нет. Я восхищаюсь Давидом. Его картины – высшее воплощение того, что называется “идеалами века Просвещения”, а просветители проповедовали культ Разума, гражданственность, всеобщее равенство и выступали против эгоистических интересов, произвола власти и дремучих религиозных догм. “Клятва Горациев” прекрасно отражает эти идеалы. Посмотри на позы трех воинов, полные решимости, неумолимости. Рука одного из них, обхватившая стан брата, – знак единства. А как тщательно Давид изображает тела, и каждый напряженный мускул подчеркивает величие происходящего. Он сделал множество предварительных зарисовок с обнаженной натуры, стараясь передать все анатомические детали. Хотя ради красоты композиции ему все же пришлось пожертвовать точностью и удлинить руку одного из братьев.
– Они все похожи на статуи.
– Вот именно. Сам Давид не был скульптором, но его живописные персонажи действительно очень скульптурны. Он облекает их в одежды холодных тонов, а коже – это видно, если приглядеться, – придает серовато-розовые оттенки. Даже свет направлен так, чтобы выделить рельефность тел. Его картины вполне могли бы послужить моделью великолепных статуй. А надо сказать, как раз в том году, когда родился Давид, 1748-м, начались грандиозные раскопки Помпеи. Открывались осязаемые пласты далекого прошлого.
– Поэтому он и решил изобразить эту воинственную сцену из античной истории?
– Да. Конечно, авторитет античности был велик еще со времен Возрождения, но во второй половине XVIII века интерес к ней вспыхнул с новой силой. Давид увлекался книгами немецкого историка искусств Иоганна-Иоахима Винкельмана, человека огромной эрудиции, изучавшего руины всех греческих и римских городов и описавшего разные архитектурные стили античности. К несчастью, Винкельман погиб, едва дожив до пятидесяти лет, – он был убит ночью в гостинице. Давид стал последователем его теории “неоклассицизма”, объявлявшей классические образцы непревзойденными шедеврами.
– Значит, Давид предпочел бы жить в прошлом?
