Мона подумала было, что цветущая лужайка меж двух дорожек похожа на сердечко. Мысль, конечно, красивая, но у Моны уже хватало опыта, чтобы отличить пустую выдумку от настоящего символа. Нет, это ерунда. Тогда она неуверенно предположила: олицетворение любви – это церковь? Для нее было непривычно так думать, потому что родители, особенно мама, всегда относились ко всему религиозному с насмешкой и презрением. Для деда же вера и уважение к святыням были слишком серьезными вещами, чтобы отпускать по этому поводу плоские шуточки.
– Да, для Ван Гога эта церковь – воплощение любви. Он был очень верующим человеком, правда, не католиком, а протестантом, поскольку родился в Нидерландах. В молодости даже хотел стать пастором, чтобы постоянно жить среди простых людей. Это его смирение заметно уже по тому, как изображена церковь: он выбрал не фасад, лицо храма, торжественный вход, а обратную сторону с невзрачной приземистой абсидой.
Мона вдруг фыркнула. Это шокировало стоявшего рядом посетителя, молодого человека подчеркнуто, даже, пожалуй, чересчур элегантной внешности, с шелковым шарфом по моде XIX века. Мона сделала вид, что просит прощения, а сама скрестила пальцы за спиной. Потом попросила дедушку нагнуться к ней и шепотом сказала, что́ ее вдруг так рассмешило. Она подумала, что Ван Гог изобразил почтенную церковь XII века не спереди, а сзади, все равно как какое-нибудь животное не с головы, а с хвоста.
– Смотри, это церковный зад! Понимаешь, настоящий зад!
Ну и буйное воображение у девчонки! – подумал Анри. Но в этом замечании что-то было. Ему понравился такой шутовской взгляд на Ван Гога. В конце концов, разве безумие не карнавал с самим собой? Все же он не сбился с серьезного тона.
– Картина очень красочная. Но Ван Гог не всегда писал такой палитрой. В молодости он бывал в шахтерских краях, и в его первых картинах преобладал уголь. Его живопись вспыхивает цветом после того, как в 1885–1886 годах он сначала открывает для себя в Антверпене Рубенса, потом в Париже – импрессионистов и встречается с неким Полем Гогеном. А 1890 год, когда он создает эту картину в Овер-сюр-Уаз, – пик его поисков яркого света.
– Потому что тогда он был счастлив?
– Не совсем. – Анри на минуту задумался. – Хотя, пожалуй, да, он был невероятно счастлив, когда писал. Ему достаточно было взять кисть – и он загорался, его охватывал восторг. Но одно дело – творческое горение, другое – невзгоды, которые преследовали его всю жизнь. С самого приезда в Париж периоды надежд сменялись разочарованиями. В нем всегда был силен дух товарищества, и ему захотелось устроить этакое общежитие художников с Полем Гогеном. Они поселились вместе в Арле, на юге Франции. Но все обернулось очень плохо, они постоянно ссорились, Гогена стало тяготить общество друга, и он объявил, что уезжает в Париж. Тогда Ван Гог, вне себя от горя, отрезал себе бритвой кусочек уха. Художника поместили в дом для умалишенных. Через несколько месяцев он вышел оттуда, но очень нуждался в медицинской помощи. В городке Овер-сюр-Уаз он очутился потому, что там, неподалеку от этой церкви, жил доктор Гаше, который его лечил.
– Будь я этим доктором, я бы похвалила его яркие цвета, особенно синий.
– Это его любимая краска. Вот и тут Ван Гог выбрал для неба глубокий синий цвет, с которым перекликаются кобальтовые окна церкви. А по стенам разбросаны синеватые отсветы. Но, когда взгляд скользит по холсту вниз, эта гамма исчезает.
– Получается так: небо наверху темное, особенно по углам, церковь посветлее, ну… на ней есть и то и другое, а дорожка в траве так и сияет, сразу видно – весна. Понимаешь, Диди? Как будто на картине и свет, и тьма разом.
– Верно. Талант Ван Гога соединил на полотне две противоположные стихии, заставил их сосуществовать одновременно, но сама его живопись от этого…
– Его живопись становится непрочной, – перебила его Мона пророческим тоном. – Помнишь, ты мне говорил, что Сезанн писал плотно? Тут, наоборот, все шаткое, как будто вот-вот обрушится.
