То, что мой преподаватель в начальных классах, Заслуженный учитель школы РСФСР Анастасия Алексеевна Шумилова, не позволила мне окончательно изуродовать парту, за которой я сидел, тоже вряд ли можно приравнять к коммунистической пропаганде. Как и регулярные встречи с директором школы, Павлом Ивановичем Барабановым, участником Великой Отечественной, который по традиции в один из майских дней рассказывал нам о том, как был ранен и лежал на поле брани, и как немцы ходили и добивали русских солдат, а ему, Павлу, один такой выстрелил в голову, но пуля прошла наискосок через щёку. Мы слушали директора в такой тишине, что было слышно, как в наших портфелях скребутся в спичечных коробках майские жуки, которых мы ловили вечерами и непременно приносили с собой в школу, чтобы незаметно сажать девчонкам на их белоснежные школьные фартуки…
–Нам счастливую тропинку выбрать надобно, – шептал я под носом, поворачивая голову то влево, то вправо. – Раз дождинка, два дождинка – будет радуга… Только дождя не хватало! – поднял глаза к всё более сереющему небу. – Раз дощечка, два дощечка – будет лесенка, раз словечко, два словечко – будет пе-сен-ка…
Лестница у стены в школьном коридоре. Техничка чистит портрет Павлика Морозова. В моё время наша школа носила его имя. Портрет был довольно большой и висел на первом этаже. Всего потретов было три: они располагались в ряд, один около другого. Кто был изображён на остальных не помню.
Эти портреты являлись частью хорошо оформленного интерьера, который не угнетал, не заставлял вне желания, а вызывал искренний интерес. В том числе – как образец декоративно-прикладного искусства.
Помню отлично изготовленные, интересные стенды с жизнеописаниями пантеона русских революционеров: страницы исторического дневника нации. Один стенд запомнился лучше других: иллюстрированная биография Серго Орджоникидзе.
Почему именно Орджоникидзе? Может из-за его шевелюры? В школе я носил подобную. Из-за того, что дворянин? Не знаю. Скорее всего из-за экзотической фамилии и имени.
Ни об этих стендах, ни даже о Павлике Морозове сегодня не вспоминают авторы интернетресурса моей бывшей школы. Стыдно? Чего же тут стыдиться: теперь школа носит имя Ивана Папанина – одной из центральных шестерёнок машины чекистских репрессий в Крыму, идейного большевика удачно для себя рванувшего из шеренги первых советских исследователей Арктики в герои СССР и академическую географию. Девять орденов Ленина – буд-то пластинку заело!
–Эй, кто-нибудь! Э-гэ-гэййй! Ау! – кринул я громко, остановившись перевести дух.
Думал ли я тридцать два года назад, исполняя роль молодого человека по прозвищу Фотофиниш, что спустя годы так же беспомощно, но уже по настоящему, буду звать хоть кого-нибудь в надежде на спасение?
На сцене я находился в тюрьме. В жизни – в тайге.
Сегодня тайга стала для меня тюрьмой.
Кто придёт ко мне из леса, не знаю. На сцене, согласно сценарию и специфике театра, я встретился с молодой и красивой девушкой. Исполнявшая эту роль барышня тоже училась в Петровской-Тимирязевской академии. Не помню её имени, но не забыл больших зелёных глаз, а так же длинных, густых светлых волос и, конечно, её уст: «губ-сосисок», которые сейчас стали очень модными и все кому не лень делают их у пластических хирургов за деньги, а у неё они были совершенно натуральными – бесплатными.
Зеленоглазая красота крутила шашни с сыном то ли заместителя министра связи, то ли заместителя заместителя, то ли знакомого знакомого заместителя заместителя министра связи. Сам парень, его имени так же не помню, был в порядке: весёлый, смышлёный, открытый, служил в ВВС на Чукотке, неплохо играл на фортепьяно, возможно выпускник Гнесенки. Я как-то был у него дома: обычная московская «хрущёба», внутри принуждённая скромность и классическая безвкусица с некоторым количеством ярких заграничных безделушек. Его мать что-то сумбурно рассказывала мне о Высоцком и Пугачёвой, кажется о лете 1980, когда Высоцкий умер и только приближённые двора его величества министра связи всё знали и делились информацией среди знакомых. Всё это произвело на меня большое впечатление, тем более, что тогда я боготворил таганского Гамлета.
–Эй, кто-нибудь! Э-гэ-гэййй! Ау! Заблудился!
Эх, как бы мне сейчас пригодились способности Бояна! Надо бы и мне серым волком по полянам кружить да орлом под облаком парить, растекаться белкою по древу! Почему я не умею всего этого? Я же русский! У нас это должно быть в крови!
В крови то в крови… Что у нас только не в крови:
Я оставляю тебе Москву.
Ты здесь,
Я – там…
Нет, я ещё на Белорусском:
Среди цветов, бомжей и паники.
Сейчас ключи отдам.
Ты полюби Её,
Пожалуйста,
Люби.
Она в крови
Моей журчит многоголосо –
Она в крови по пояс,
Так бывает –
Большое плаванье
Великим городам.
Этот адрес-памятку я написал в середине девяностых одной заграничной девушке, когда она оставалась в Москве, а я ехал в её страну, столица которой тоже в крови, не меньше чем Москва. Старался написать хорошо, но куда мне до Бояна и его возможностей.
