Вспомнились владимирские Золотые ворота и Дмитриевский собор, строительство которого Великий князь Всеволод-Дмитрий Большое Гнездо завершил в 1197 году. В этой святыне я регулярно бываю в Дмитриев день. Чтобы покрепче встать на корнях. И в Углич в День Святого царевича Дмитрия стараюсь поспеть, когда есть возможность, и в Москву, на свои именины, на Соборную площадь – в Архангельский собор заглянуть. С каким же недоумением и ужасом смотрят на меня «смотрители» Архангельского, а особенно туристы, когда я встаю у саркофага Дмитрия Донского на колени, молюсь и прошу о поддержке в моих начинаниях. «Немедленно встаньте, Вы в музее!» – «Так что же получается – Россия, это музей?» – «Перестаньте, здесь иностранцы, сейчас вызову наряд!» – «Вызывайте. Донской тоже вызвал наряд, когда прибыли иностранцы, и Пожарский с Мининым сделали то же самое. Наряд будет очень кстати…»
Я шагал через воспоминания и тайгу, через лес и себя, в уверенности, что держу правильное направление, опыт как никак имеется, я часто хожу по лесу.
Через какое-то время остановился, и на всякий случай забрался на ель повыше.
–Вот оно, гнездо, верно иду! Скоро буду на месте.
Минут через десять вышел на небольшую поляну. На её окраине лежало несколько опрокинутых ветром деревьев. Присел на ствол одного из них. Решил передохнуть и перекусить.
–Перекур! – скомандовал невидимому отряду и достал из походного рюкзачка бутылку воды и бутерброд с сыровяленной колбасой.
Ел, пил и прислушивался к тайге. Вот перекрикиваются звонкие синицы: большие, хохлатые и гаички. Им, будто по ошибке, отвечает рябчик:
И вдруг, среди всего этого богатства, с кудрявой рябинки прямо передо мной раздалась нежнейшая трель. Да это же пеночка-весничка! Вот бы Пётр Александрович обрадовался – барон Пётр Александрович Цеге-фон-Мантейфель, «дядя Петя», душа московского Кружка юных биологов зоопарка – КЮБЗ.
Пётр Александрович был замечательным человеком и большим знатоком русской природы. Пеночка-весничка была его самой любимой певчей птицей.
Так же и я – с радостью, с замиранием сердца, слушал весничку. Как же её не слушать, это же наше таёжное чудо, лесной ангелок, лучик света!
Однако, бутерброд съеден – пора в путь.
Шагая к большому гнезду, я вспоминал лауреата Сталинской премии второй степени товарища Мантейфеля, Петра Александровича.
–Представляешь? –обратился я вслух к невидимому собеседнику. –Барон Цеге-фон-Мантейфель, сын писателя, музыканта, мирового судьи, стал лауреатом премии имени псевдонима обывателя Джугашвили – сына сапожника и пьяницы из нижайшего сословия. Белеберда какая-то, леший хуже не придумает!
С бароном Цеге-фон-Мантейфелем меня связывает не только любовь к природе. Мы с Петром Александровичем учились в одном ВУЗе – Петровской академии. Он её закончил с отличем в 1910, а меня в 1987 забрали из неё в армию, вернее в стройбат, с первого курса, чтоб не полюбилось учиться. У меня с отличем получилось только поступить в академию, а вот окончить – нет. Освободившись, в Петровку я уже не вернулся. И слава Богу: Петровка до гражданской войны и после неё, это небо и земля.
Об академии вспоминаю без особого удовольствия.
Учащиеся, прежде всего кавказцы, средние азиаты, малороссы и молдоване, массово вступали в компартию. Они знали, или смутно догадывались, чего им хотелось от того СССР, в котором они родились. Нормального, здорового общения с ними не получалось.
Многие студенты-дембеля, вчерашние клоуны в карнавальных мундирах «швейных войск», ненавидили тех сокурскников, которые ещё не были в армии. Один такой, угловатая кочерыжка, сорвал с моей шеи серебрянный образок с Дмитрием Солунским. Увидел его у меня на физкультуре – занятия проходили в хорошем академическом бассейне – подошёл, неожиданно дёрнул, разрывая серебрянную цепочку, и бросил образ в воду – в самое глубокое место. Физрук только руками развёл. Пришлось нырять, но я уже тогда был близорук, а контактные линзы были недоступны. Вобщем чуть не утонул, но образка не нашёл. Он до сих пор где-то там освящает окрестности Лиственничной аллеи – главной улицы архитектурного комплекса Петровки: в моё время и сегодня – Тимирязевки.
Вспомнились комические комсомольские собрания студентов Академии, прежде всего моего, первого, курса. Комсорг, молдованин, послеармейская креатура, так усердствовал на проводимых им встречах, что часть комсомольской челяди, вчерашние школьники окрестных губерний, готовы были идти брать Зимний двадцать четыре часа в сутки. Абсурды тех встреч, это материал для отдельных книг и диссертаций.
