Прохоживаясь по улицам, мы непринуждённо попивали отечествненное сухое вино заранее перелитое в бутылки из-под «Байкала» и щеголяли модными заграничными сигаретами: прежде всего «Мальборо», покупаемыми у африканцев, которые не только у нас учились, но и очень активно приторговывали западненьким.
Воскрешая в памяти давно забытое о Добровольных Народных Дружинах, вспомнил пивбар тех времён располагавшийся где-то на правом «берегу» Дмитровского шоссе.
Незабываемое зрелище: пивные автоматы и разношёрстная толпа страждущих мужиков выстроившихся в длиннющие, переплетающиеся очереди. Так как кружек на всех не хватало, а может их и вовсе не было, каждый приходил с собственной посудой: классическими пивными «бочёнками», стеклянными банками из-под овощных консервов, и даже с полиэтиленовыми пакетами. Пиво разливалось в пакеты и выпивалось из них же на месте! Ужас, но «Жигулёвское» было свежайшее и вкуснейшие, а варёные креветки на картонных тарелочках – просто объедение. Яркий пример не соответствия формы содержанию.
Разумеется не всё в моём тогдашнем окружении выглядело так коряво, как пивбар на Дмитровке, комсомольские собрания или общежитие, в котором привелось общежить. Форме содержанием, в хорошем смысле, соответствовал Народный театр академии. Поступив в Петровку-Тимирязевку, я сразу записался в его труппу. Меня приняли с распростёртыми объятиями: среди наших студентов о сцене мечтали почти исключительно девчонки.
В 1986 я уже играл две эпизодические роли в драме Владимира Билль-Белоцерковского «Тиф»: коменданта станции и командира комотряда. В том же году начал исполнять главную роль в одноактовой пьесе Уильяма Сарояна «Эй, кто-нибудь!» – «
Раздухорившись от своих успехов, я решил поступать в театральное училище на актёрсккий факультет. Владимир Рудов, режиссёр-постановщик «Тифа», быстро подрезал мне крылья, обратив внимание на мой неправильный прикус, попросту говоря – кривые зубы на нижней челюсти.
Да, зубы действительно застыли в хаотичном танце, без паталогий, но всё же. Мои папа и мама не обременили себя такой мелочью. В семидесятые редко какой родитель занимал свои мысли подобным. Это сейчас, когда интернет-планшет-рулет закрутил жизнь до треска в швах, все городские русские дети носят ортодонтические аппараты. Но при этом не выходят поиграть во двор: наркоманы и недоброжелатели нескольких выразительных национальностей заняли их дворовую нишу.
По поводу зубов я особенно не переживал. Тем более, что режиссёр пьесы «Эй, кто-нибудь!», Галина Абакумова, поддерживала мои стремления.
Когда пришло время, я в приподнятом духе, с гитарой на перевес, отправился на обход московских театральных училищ. Было весело.
В очереди в «Щуку» и «Щепку» встретил много молодых, смелых, творческих ребят и девчат. После прослушиваний мы несколько раз вместе ходили в театры на что-нибудь этакое, на пример в Театр эстрады на творческий вечер дворянина Сергея Юрьевича Юрского-Жихарева.
Строение, в котором расположен этот театр, «Дом правительства», он же «Дом на набережной», уже тогда имел для меня особое значение. Ещё будучи учеником средней школы я влюбился в живущую в нём симпатичную юную барышню – Нину Гомиашвили, дочку актёра когда-то исполнившего роль домироновского Остапа Бендера. Когда я попытался с ней встретиться, в письменной форме предлагая ей свидание, её отец вызвал на указанное мною место наряд милиции, который и схватил «страшного» меня у станции метро Боровицкая. Несостоявшийся тесть произнёс пламенную речь на повышеных тонах, а доблестная московская милиция пожимала плечами, и, не найдя состава преступления, для приличия немного пожурив, быстро меня отпустила. На этом моё приключение с Ниной, Гердой из фильма «Тайна Снежной королевы» 1986 года, закончилось. И слава Богу!
Возвращаясь к главному: в Щепкинском училище меня послушал адъютант его превосходительства Соломин, Юрий Мефодьевич, он же – Владимир Арсеньев в фильме «Дерсу Узала» и трактирщик Эмиль в «Обыкновенном чуде». Прослушал спокойно, с неподдельным вниманием. Сказал несколько дружеских слов. Это стало самым большим моим успехом на экзаменах в театральных училищах Москвы. Дальше дело не пошло. И слава Богу…
Шагая через тайгу, вспоминая барона Петра Александровича Цеге-фон-Мантейфеля, Петровскую-Тимирязевскую академию, Народный театр и многое другое, я перепархивал мыслями с цветка на цветок на лугах памяти, проходил неспеша, капитанской походкой, по её картинным галереям, с оживлением листал альбомы с фотографиями и диапозитивами.
Вот научное сообщество окружавшее меня с первых лет жизни до совершеннолетия. Мои родители, академические биологи, хотели они того или нет, долгое время имели редкий, даже по тем временам, высококачественный круг общения. Их круг стал моим.
