— Где-то ты ему насолила, раз он тебя решил приплести к смерти своего сына. Я тут поговорил с ребятами, в нижние камеры для простолюдинов ты неспроста попала. Хотели, чтоб ты сгинула до суда. Раз ты не причем, думаю, и доказательств-то у него нет. Освободят. Точно тебе говорю, разберутся и отпустят.
— Дай-то Бог. Как там дети мои? Здоровы ли все?
— Егор, как тебя арестовали, сразу распродал все, что было. Товар весь, и дом тоже. Адамиди, обвинив тебя, сделал твоих детей отверженными для всех. Какая тут торговля? Ищет тебе защитника на суд, но все отказываются, — Даврог замолчал, закусил губу, думал, говорить или нет. — Тут вот еще… беда у него.
— Что еще? Не томи, говори, как есть!
— Жена у него пропала.
— Ида? Как так?
— Я всего не знаю, но, вроде как, поехала к отцу то ли денег просить, то ли украшение свое забирать, только обратно не вернулась. Отослала паренька вашего, сказала, что дома заночует, а утром не вернулась. И парень, что ее провожал, пропал.
— Что за парень-то?
— А, да я плохо помню.
— Никитка, может?
— Да, точно… Кажется так.
— Ох, Никита, Никита… А Матрена как же? — Настя заходила по камере. Распереживалась. — Как же так?
Даврог лишь плечами пожал.
— Может, украл кто? Али сама сбегла, опасаясь позора?
Больно было Насте слышать такие слова. Разрушилась жизнь сына с этим арестом. Проклятый Адамиди!
— Жаль Егора. А Санька что ж?
— Не знаю, думаю, все порядке. Настя, не тревожься.
— Спасибо тебе, Даврог, за все спасибо. И за весточку из дома. Главное — живы. А там, бог даст, все наладится.
Морозы ночью стояли довольно крепкие, но днем солнце уже светило ярко и местами, то тут, то там, стали появляться проталины, обнажая черную землю; старая трава была объедена сильно исхудавшими конями. Кончалась еда и у воинов, примкнувших к Ногаю, милостиво подаренная благосклонными ханами. Ордынцы обычно растворяли муку в воде — делали болтушку, — десятникам доставалась такая похлебка с куском курдюка. Вечером раздавали лепешки. Риса остро не хватало, его берегли до праздников.
В ожидании, когда все съедутся на совет, Ногай на месте не сидел: либо ездил поговорить с ханами, набирая себе все новых сторонников, либо уходил на неделю-две на охоту в степь, чтобы хоть как-то питать свое растущее войско. Зимняя охота редко выходит удачной, умный зверь прячется в норах от холодного ветра и колючего снега. Особенно радовало, когда удавалось урвать присмотренную добычу у людей Туда-Менгу. Брат Великого хана, узнав, сильно злился, что и тут этот проклятый Ногай обошел его. Слышать его имя было для Туда-Менгу, словно терзаться от старой незатягивающейся раны. Войско за столицей все росло и уже достигало четырех тысяч. Брат Великого хана мог разогнать всех, разбить, когда было их всего пятьсот. Он не решился, момент был упущен. Повелеть разгонять сейчас? А вдруг воины перейдут на сторону мятежного темника? Ногай исходил из рода Чингисхана, дед его приходился седьмым сыном Джучи. И Великий хан Берке, поговаривали, видел именно Ногая ханом. Народ говорит, значит, помнит. Нет, открыто воевать против Ногая было нельзя. Тогда он стал пытаться убить дерзкого темника. То подсылал убийц в шатер, то вино присылал отравленное. Чутье не раз спасало Ногая, но сделало недоверчивым, подозрительным ко всему. Он выезжал всегда с охраной, один по городу никогда не ездил.
На этом младший брат Великого хана не остановился и разослал своих людей на заставы, дабы убеждать собирающихся на курултай, что не будет никакого совета. Многие верили, поворачивали назад. Особой же удачей было для Туда-Менгу, что удалось посулами и дорогими подарками склонить на свою сторону властителя обширных северо-западных земель хана Толуя. Дабы не разозлить накапливающего большую силу темника, хитрый хан, что пережил самого Берке, прислал письмо Ногаю, выражая глубокое почтение, но сообщал, что приехать не может — стар и немощен, — но готов всецело подчиниться воле светлейших и мудрейших чингизидов, да пошлет им Небо долгую жизнь. Ногай, читая, досадливо морщился. Он надеялся собрать совет по весне, но время шло, а родовитые ханы не спешили ехать, еды становилось все меньше, и разумным оставалось лишь одно — уйти с собравшимися людьми в военный поход. Именно к этому решению его склоняли сотники. Ногай оглаживал бороду, думал. Предложение это было ему не по душе. Он устал от сражений, и мысли о новом походе не горячили его кровь как прежде.