— Иди, Ногай, это все, что я могу для тебя сделать. Иди. Времени мало, — сказал ободряюще Мулла.
Ногай кивнул и шагнул за юношей. Тот нес над головой факел. Проход был узок, сопровождающий шел уверенно, видно, не впервой петлять ему этими туннелями. Ногай дивился тайному ходу. Проход составляли глиняные стены, он то вилял, то расширялся, то сужался и становился ниже. «Хитрый Берке, это он достраивал город и придумал, как незаметно покинуть дворец на случай нападения врага. А, может, ходил в город и слушал, что говорят про него». Думал Ногай, едва успевая. Провожатый шел быстро, огонь плясал, по стенам ложились причудливые страшные тени, а позади тьма — отстанешь и застрянешь тут навечно. Идти пришлось долго, больше часа, привычный в основном передвигаться верхом, Ногай стал уставать. Но вот стены стали меняться. Появился каменный пол и мозаика на стене. Юноша потянул за скрытый рычаг, и стена повернулась: они оказались в покоях Великого хана. Перед комнатой, завешанной ковром, стояли два нукера. Они забрали у Ногая меч и кинжал, лишь после впустили.
— А-а, Ногай, вот и ты, — голос Великого был хрипловат, как у старика Муллы Ибрагима.
Ногай вошел в покои и с почтением поклонился. В комнате горело множество свечей. На большой кровати, покрытой мехами и синими атласными подушками, возлежал Великий хан, рядом у ног его сидела Устинья. Лицо хана было желтым с сетью красных прожилок.
— Оставь нас.
Она встала и Ногай увидел распухшее от слез лицо все еще красивой бывшей русской княжны, а ныне второй жены Великого хана.
— Что с тобой стало, Менгу? — спросил Ногай, когда Устинья вышла.
— Яд. Может, китайский хан Мунке обиду затаил? Ссора у нас вышла из-за купцов. Порубили его людей не много. Вроде как, были среди них близкие родственники хана. А, может, брат ждать устал… Не знаю. Азар пытался найти противоядие, но, похоже, лишь отсрочил неминуемое.
— Мне жаль, ты был хорошим правителем.
— Пустое, Ногай… Слышал я, как обошелся с тобой Туда, боится он тебя. Ты как-то в детстве, после состязаний, надавал ему затрещин за мухлеж, вот с тех пор и боится.
— Помню, — усмехнулся Ногай. — Мне потом досталось, твоя мать пожаловалась сотнику.
— Да, мать все боялась за младшего. До него у нее умерло два сына. Боялась и этого потерять. Всегда кутала его и уводила с тренировок, чтоб не простудился. Теперь я ее понимаю… — Великий хан вздохнул, и продолжил. — Туда-Менгу не признает тебя. Не признает и курултай, ты же понимаешь. Не просто так не едут люди — сговорились они с братом. Да и джихангиром[12] не признают тебя. Должность отдана другому Тудой, есть те, кто ближе тебя в роду из потомков Чингисхана.
— А достоин ли этот родовитый? Я не сдамся! Многие ханы перешли на мою сторону. Я возьму свое и мечом, если так пойдет.
— Ты рассуждаешь как воин, а не как правитель. А китайский хан на твоей стороне? А эмирам арабскому и египетскому ты написал? Что будут делать урусуты, когда начнется междоусобица? Они первые на нас пойдут. Погибнет много людей, Ногай. Начнется разруха и голод. Такой судьбы ты хочешь для ордынского народа?
Ногай молчал.
— Помнишь, много лет назад был меж нас разговор, и мы заключили соглашение? Я предлагаю договориться и теперь.
— Чего ты хочешь, Менгу?
— Странный рок постиг меня, год за годом у моих жен и наложниц рождались в основном девочки. Устинья родила мне двух дочерей, красавицы с зелеными раскосыми глазами. Я сосватал их за урустских князей. Отправил их уже: одну в Новгород, другую в Рязань. Устинья, вроде как, для всего гарема с ними уехала. Не хочет доставаться моему младшему брату. Любит меня, вот и рискует. Сказала, хочет быть до последнего… Любит, но любовь ее черная и тягучая, как смола… Так о чем я? Сын у меня родился, у первой жены, давно это правда было, да прожил всего пару дней, а после боги забрали его. И у наложниц рождались сыновья, раза три или четыре, не помню точно, но умирали быстро. А вот Устинье боги сына не послали… Красива, умна, но коварна, как змея. Придушить ее, гадину, а не могу… Думаю порой, вдруг не она, а вдруг это происки Туда-Менгу? А может, воля богов? Время шло, а наследник так и не появился. Тогда я задумался и решил испытать судьбу. Четыре года назад, я гостил в восточных землях, и женился на дочери хана Буга-Тимура Олджай, но вопреки всем нашим обычаям, я не привез жену в гарем. Когда же в назначенный срок пришла весть о рождении сына, я не оповестил никого, и не устроил большой праздник, как полагается. Я отправил отцу Олджай дорогие подарки, и стадо баранов, но просил молчать. Его зовут Тохта, ему три года. Я ни разу не видел своего сына и, возможно, этим сохранил ему жизнь. Я могу просить лишь тебя, знаю, ты человек чести. Позаботься о моем сыне, и когда придет время, помоги ему стать Великим ханом. А взамен я признаю тебя перед всеми, и дарую то, чего ты достоин.