В последний год у Климентия Яковлевича стало сильно шалить сердце и обострились хронические болячки, поэтому на это интервью он согласился если и не очень охотно, то уверенно, понимая, что в случае чего не хочет уносить её и пережитое с собой на тот свет. Он вышел на меня сам, через своих старых знакомых в московском ветеранском комитете. У меня были определенные сомнения на счёт того, что нужен ли этот материал, будет ли он востребован?
В начале весны 95-го года не было ощущения, что страна готовится с размахом отмечать и вспоминать народный подвиг, ведь годовщина в 50 лет — серьезная веха. Но нет, казалось всем плевать. По телевизору, в газетах и на слуху у всех была только одна тема — Чечня, Грозный и другая война, которую вели Ельцин и бизнесмены за свои интересы, ценой чужих жизней.
Я решил, что эта история нужна в первую очередь читателям, нужна мне и нужна, доживающему свой век, Климу Соболеву. Мужик и после войны остался солдатом, верным воинской присяге и совести.
Когда я оказался на пороге старой «хрущевке», стоящей на тихой улочке Зеленограда, то Климентий Яковлевич окликнул меня из окна:
— Журналист?
Я кивнул.
— Поднимайся на третий, квартира справа, толкни дверь, открыто.
За дверью, которая легко поддалась, прямо в прихожей меня встретил «Сталин», точнее его большой портрет в раме и висящее на стене знамя, которое всё ещё призывало к объединению всех пролетариев. На кухне слышалось шкворчание, потрескивание масла на сковороде и разносился вкусный запах.
Быстрым шагом ко мне вышел Климентий Яковлевич, он был в пиджаке, на котором были колодки от наград, но без наград (видимо были надежно припрятаны, время то было лихое, молодежь родную мать могло продать не то что ветеранские награды). Выглядел он свежо и моложаво, прямая осанка подчеркивала достоинство не сломленного и несгибаемого человека.
Не успел я сказать короткое «Здравствуйте», как он начал сам, без прелюдий:
— Ты вот, что журналист, давай раздевайся, мой руки и шагом марш на кухню, у меня всё просто, без изысков и церемоний. Водку с утра охладил, уже разлита по рюмкам, компот и банка солений с огурцами и помидорами открыты, картошку, с луком и шкварками дожариваю. Не обессудь, но самая лучшая закусь и любимое блюдо ещё с фронта, лучше картошки с салом ничего нет.
Я слегка растерянно улыбнулся и не заметил, как спустя каких-то пару минут уже сидел за столом с чистыми руками, разливал водку, уплетал вкусную картошку с домашними соленьями, а разговор шёл легко, не натужно, словно я разговаривал не с едва знакомым мне человеком, а пришёл к своему отцу, поговорить о прошлом, о жизни.
Климентий Яковлевич рассказал мне о том, что уже два года живёт один и никто его не навещает, сын с ним разругался, назвав закостенелым динозавром, комунякой и подался искать лучшей жизни в столице. Внуков нет, лишь соседи и редкие в встречи с такими же, как и он, ещё живыми крепкими орешками — ветеранами той войны и приятелями из такой уже далекой молодости.
— Вот так мы и живём вдвоем с Иосифом Виссарионовичем, как видишь, из моей квартиры ещё не выгнали советскую власть, вместе со Сталиным, книгами и моей памятью продолжаем жить и держать оборону. — усмехнулся Клим Соболев.
Дальше, Олег, я лучше приведу наш разговор с ветераном не в форме интервью, а в форме повествования, так оно не будет казаться рваным и будет легче восприниматься.
«
