Те потери до сих пор дают о себе знать. Темноспинные альбатросы, колонии которых полностью исчезли с нескольких островов, пострадали тогда больше остальных видов. Раньше альбатросы любили гнездиться на атолле Уэйк, а до 1900 года их было много и на острове Ио. Но если даже охотники каким-то чудом оставили там несколько птиц в живых, ужасы и голод Второй мировой войны довели дело до конца. Наведались заготовители пера и на острова Сенкаку (25° с.ш., 123° в.д.), не пропустив там ни одной птицы. Остров Минамитори, расположенный приблизительно в 800 километрах к юго-востоку от Японии, попал под удар одним из первых. В то время Минамитори, предположительно, служил гнездовым ареалом для сотен тысяч альбатросов, примерно как сегодня Лайсан. К 1902 году от птиц остались только груды костей да свидетельство одного из участников похода о том, что за несколько лет до этого он убивал здесь по 300 альбатросов в день. Теперь на острове нет ни одного гнезда. За прошедшее столетие колонии птиц здесь так и не восстановились, и, хотя причинами тому, скорее всего, служат изолированность острова и привязанность альбатросов к месту своего появления на свет, почему-то кажется, что с тех пор они избегают гнездиться здесь. Чтобы истребить всех альбатросов на Минамитори, потребовалось шесть лет. На Торисиме, где обитали три вида альбатросов, включая белоспинного, их уничтожение заняло несколько больше времени, завершившись только в 1930-е годы.
Набеги на эти отдаленные острова были делом сложным и рискованным. Работа – бойня, брызги крови, вопли птиц, взмахи крыльев – вкупе с жарой и изоляцией, должно быть, действовала угнетающе. Напряжение, вне сомнения, приводило к глубоким переживаниям, отчаянию, решимости, прозрениям, любопытству, жестокости и жадности, которые с незапамятных времен подогревали человеческую предприимчивость. За неуемными стараниями и чрезмерным усердием заготовителей пера стояли вполне обычные мотивы: жажда наживы и безразличие потребителей.
Теперь люди снова приехали сюда, но на этот раз – чтобы помочь и исправить ошибки прошлого. Поэтому для меня нет ничего глупого и бессмысленного в том, что молодой аспирант ласково разговаривает с умирающим от голода птенцом. По-моему, это свидетельствует о желании не иметь ничего общего с теми, кто варил птиц живьем ради пуха. Честь и хвала утешителям птенцов, помощникам тюленей, борцам с сорняками и всем, кто согласен месяцами питаться консервами, только чтобы восстанавливать это прекрасное место, чтобы приносить пользу другим существам, которые пострадали от рук бесчеловечных дельцов. Да здравствует идеализм! Да здравствует сострадание!
Больше никто не прибывает на Лайсан с дурными намерениями. Но к его берегам регулярно выносит плоды человеческой беспечности. Береговая линия Лайсана – настоящее торжество сброшенного с кораблей хлама, праздник вынесенного на берег мусора. Тут есть все – от досок для серфинга до пивных бутылок. Вдоль моря тянется широкая полоса поплавков, обуви, покрышек, стеклянной тары, кусков пенопласта… На каждом шагу здесь встречаются предметы, не имеющие ничего общего с пляжем. На Френч-Фригат-Шолс тоже попадается мусор, но здесь его гораздо больше. Все побережье укрыто состоящим в основном из пластиковых отходов ярким ковром, которому самое место на постере.
Беглого взгляда достаточно, чтобы заметить повсюду пластиковые бутылки, куски полиэтиленовых труб, всевозможные пустые контейнеры от средств для стирки, детских присыпок или шоколадных сиропов. И разнообразную обувь. И множество стеклянных бутылок. На одном конце острова можно найти бутылку с надписью «Кока-Кола» на английском, а на другом – точно такую же, но уже с японским логотипом.
Птенец, чье толстое брюшко волочится по песку, выкапывает себе небольшую ямку рядом с куском ржавого металла. Вокруг много кокосов и красивых ракушек, как, например, вот эта великолепная крупная спиральная раковина, которая не помещается у меня на ладони. Иногда красноватые осколки оказываются фрагментами раковин, а иногда это кусочки пластмассы. Повсюду пробки от пластиковых бутылок. На глаза попадаются высохшие останки рыбы-единорога: пугающий хребет неподвижен, глазницы пусты, рот навеки застыл в изумлении. Она лежит среди каури, моллюсков, морских уточек – и мусора, будто сраженная наповал таким положением дел.
На берегу три взрослых темноспинных альбатроса сидят рядом со стеклянным шаром, похожим на те, что раньше использовали в качестве поплавков для сетей. По какой-то причине эти сферы из прозрачного стекла, многие из которых не один десяток лет покачивались на тихоокеанских волнах, обладают исключительной эстетической привлекательностью. Мне, как и другим людям, они очень нравятся. Правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это просто шар для боулинга.
