Однако помимо этого — вернее, независимо от этого — было в Глембе нечто такое, что я, скорей, назвал бы сознанием своего превосходства вообще. Причина его казалась весьма непонятной, и я почти склонен был усмотреть в этом элемент комизма. Веселые дела! Я — столичная штучка, славы и известности мне не занимать, а меня одергивает какой-то деревенский шут!.. Или уж настолько глуп этот Глемба, думал я про себя, что не в состоянии уловить явного различия между нами, или же…
Завершив ход рассуждений, я окончательно растерялся. Ну а что, если он прекрасно осведомлен обо всех моих заслугах и плюет на них, поскольку его собственные достоинства неизмеримо выше, просто мне о них ничего не известно. Вдруг этот Глемба — важная персона, но хранит инкогнито? В конце концов неспроста же породнился он с зажиточным семейством Перестеги и не без причины поговаривают о миллионах долларов в Америке… Да и литературный еженедельник он тоже, наверное, не зря таскает за голенищем сапога…
Я бросил взгляд на торчавшую из-за голенища газету, и во мне опять взыграло чувство юмора. У меня внезапно возникло подозрение, будто это тот же самый экземпляр, что я видел у него на прошлой неделе, а может, он носит его уже не первый год, и газета вообще к сапогу приросла.
Мысль эта настолько увлекла меня, что я решил тут же выяснить все до конца.
Я поднял руки в знак того, что сдаюсь.
— Ладно, господин Глемба, вам виднее… Если не сейчас, то рано или поздно улучу момент доказать вам признательность всей нашей семьи… Постараюсь найти такую возможность… — Затем без всякого перехода я указал на газету: — Разрешите взглянуть? А то до того забегался, что не успел купить последний номер.
Он молча протянул мне газету, и я, взглянув на дату, сразу увидел, что номер свежий. Я испытал мимолетное разочарование, но в то же время получил еще один повод для размышлений. Газету я свернул и отложил в сторону.
— Откуда вы ее берете? — спросил я.
— Шофер автобуса привозит. Я подписываюсь на нее, — пробурчал он и вышел за дверь.
Я воспользовался случаем получше разглядеть крохотную комнатку с деревянными балками, куполообразной печью и едва уловимым запахом кислой капусты.
Во всем царил строжайший порядок. Над деревянной кроватью, доверху заваленной перинами и подушками, висели два увеличенных, донельзя отретушированных портрета в черных рамках: мужской и женский. Может, это были даже и не фотографии, а рисунки, скопированные с фотографий. Во всяком случае, оба лица не несли на себе признаков времени, возраста и ярко выраженного человеческого характера.
В простенке между небольшими окнами, засунутые под раму потускневшего зеркала, торчали мелкие выцветшие фотографии, среди них выделялась одна красочная, выполненная с помощью современной фототехники карточка, на которой я несомненно узнал Глембу, хотя снимок явно был изготовлен добрый десяток лет назад. В клетчатом пиджаке, в галстуке бабочкой, Глемба стоял, обняв рукой за плечи какую-то женщину в шляпе, а у их ног примостились здоровенная гончая и четверо разодетых в пух и прах детишек, кто — сидя на корточках, кто — лежа на полу. Снимок был сделан в помещении, причем с таким расчетом, чтобы как можно больше интерьера — с вычурной парадной мебелью и даже камином на заднем плане — вместилось в кадр.
Как зачарованный застыл я перед фотографией, тотчас смекнув, что на ней запечатлена частица американского бытия Глембы.
Я настолько углубился в изучение фотографии, что вздрогнул, когда вошел Глемба. Он принес на деревянном подносе хлеб и сухую колбасу и поставил на стол.
— Ешьте, — велел он.
— Ах, что вы… благодарю… — начал было я, но он резко оборвал меня:
— Нечего ломаться, ешьте!
Я покорно уселся за стол, отломил большой ломоть домашнего хлеба и колбасы, соблазнительно пахнущей чесноком.
— Я не ошибся, ведь это вы вон на той фотографии? — спросил я, прожевав кусок, и ткнул в сторону цветной фотографии.
Глемба молча кивнул.
— А дама — это ваша жена? — осторожно продолжал я выспрашивать.
— Бывшая, — сказал он.
— Ну а дети?
— Мои. — Он помрачнел пуще прежнего.
— И что же с ними теперь?
На мгновение лицо его исказила та гримаса, которую мне однажды удалось подметить.
— Живы-здоровы… по всей вероятности, — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. От этого его взгляда меня оторопь взяла, и я отвернулся. Затронутая тема оказалась настолько щекотливой, что я решил перевести разговор на другое.
— Ну и колбаса у вас, прямо объедение! — громко восхитился я. — Сами делали?
— Я все делаю сам.
— Неужто и хлеб своей выпечки?
— А как же!
— Господин Глемба, вы просто гений! — сказал я с ребяческим восхищением, и эти слова вызвали новую, доселе невиданную мною перемену в его лице: уголки губ дернулись кверху — слабым отсветом улыбки.
Я не знал, как поступить с угощением. Чуть поешь и перестанешь — Глемба, чего доброго, обидится, а умять подчистую полуметровый кус колбасы тоже казалось мне неприличным.
