Но больше всего меня смущало то, что, разговаривая, я с присвистом произносил шипящие звуки, потому что на месте выпавшей коронки воздух прорывался с большей силой; я решился со всей откровенностью признаться гостям, что у меня только что свалилась коронка, и они с полным пониманием отнеслись к моей беде.
Постепенно я расслабился настолько, что решил снизойти до церковнообщинных забот-хлопот. Я сочувственно и с интересом выспрашивал пастора и узнал, что село — сплошь реформатское, что как раз сейчас приступают к ремонту жестяной крыши колокольни и к строительству нового дома для священника. Большую часть средств собрали всем селом: каждый член кооператива пожертвовал свою годовую премию.
— И Глемба тоже пожертвовал? — дважды присвистнул я, а пастор оживленно закивал головой.
— Все единогласно так решили, — сказал он. — И члены правления тоже.
— Весьма похвальное решение, — снова присвистнул я и заметил, что эта готовность к пожертвованию — плод трудов самого пастора, не иначе.
Он возражал, явно из скромности, а затем, краснея и смущаясь, признался, что хочет просить нас об одолжении. Все постройки в их усадьбе стоят на искусственно возведенной насыпи и обнесены опорной стеной; эту стену тоже придется перестраивать, и прежде всего надо ломать прежнюю. А поскольку дворы наши вплотную примыкают друг к другу, то часть обломков неизбежно обрушится на наш участок. Со временем, конечно, их уберут, но пока что нам придется потерпеть весь этот хаос, связанный с перестройкой.
— Само собой разумеется, — великодушно согласился я.
Пасторша сказала, что им с нами просто повезло, ведь прежний сосед, старик Перестеги, нипочем не пошел бы им навстречу.
— Злой был человек, — продолжала она, поправляя на жгуче-черных, гладко причесанных волосах с пробором посередине завязанный по-крестьянски платок. — Как-то раз у меня курица подлезла под забор и забрела к нему на участок, так он на нее собаку натравил. И курица-то была такая славная, рябенькая… Мало того, так он еще и угрожать мне стал — ну просто запугивал. Он в ту пору был председателем кооператива, хотя раньше против демократии выступал и даже в тюрьме сидел. Вот ведь как меняются люди…
Его преподобие смущенно кашлянул, а затем укоризненно одернул жену, пустившуюся в политические разговоры.
— Милая, мы не вправе судить других.
Я, однако, ухватился за слова его жены.
— Вот так штука! — со свистом вырвалось у меня. — Я слышал, до войны он был очень зажиточным хозяином.
— Враг демократии, вот он кто был, — настойчиво повторила женщина, не обращая внимания на обеспокоенно ерзавшего мужа. — Во всем свой интерес видел. И Глембу, недотепу этого, Перестеги только для того и заманили, чтобы капиталы американские у него повытянуть!
— Милая… — Пастор снова попытался остановить жену, но та знай гнула свое.
— А когда оказалось, что Глембу не подцепить на удочку, ему и дали от ворот поворот…
Пастор поднялся и с самой любезной улыбкой попросил извинения — мол, сейчас соберутся ребятишки на занятия в воскресной школе, да и вообще у него дел по горло, поскольку он отправляет пасторские обязанности и в соседнем селении.
— Так, значит, можно взять печку? — поинтересовалась моя жена тоже медовым голосом.
— А как же, конечно! — закивала пасторша и перевела взгляд на меня. — Если не сочтете за труд прийти за ней…
Жена увязалась за мной, и мы на одолженной у соседей пастора двухколесной тачке перевезли печурку домой.
Это было дряхлое железное сооружение, но, хотя пасторша предупредила, что прежде всего печку нужно заделать изнутри глиной, к тому же одна ножка у нее была короче другой, и пришлось подкладывать под низ кирпич, мы все же очень радовались приобретению. У хозяина тачки среди старой рухляди отыскались два куска коленчатой трубы — их не удалось вплотную пригнать друг к дружке, но все же мы затопили, потому что обоим нам не терпелось услышать, как гудит и потрескивает огонь в нашем домашнем очаге. Однако вместо веселого потрескивания наспех собранная растопка издавала унылые стоны и не столько горела, сколько чадила. Электричества у нас не было, и пользовались мы керосиновой лампой, так что я как следует плеснул в печку керосина из бутыли; наружу тотчас вырвался сердитый язык пламени, и пошла невообразимая гарь, после чего снова потянуло горьким дымом…
— Должно быть, дымоход не в порядке, — решила жена. — Забит, наверное, бог знает чем.
— До трубочиста мне и подавно далеко, — с сомнением покачал я головой. — И вообще не знаю, существуют ли еще трубочисты на современном уровне развития общества.
— Риторический вопрос, — оборвала меня жена. — Как, по-твоему, остальные жители села приводят в порядок свои дымоходы?
— Глемба, — произнес я заветное словцо, но жена сердито отмахнулась.
— Ты опять у него налижешься, а потом в корчме застрянешь, — резко сказала она и, чуть подумав, добавила: — Но вот соседа, у которого мы одалживали тачку, можно бы расспросить насчет дымохода.
